Гвоздь

У Олега в жизни почти ничего не получается нормально, поэтому и ничего удивительного — вино в узкой тусклой кухне расплескивается рыжику на толстовку, бокал звенит об пол — ну, блять. Стоят вдвоем в прервавшей тост тишине недолго, Олег тупит пьяно в пол. — Сори. Осколки будто складываются в какое-то созвездие, а Сережа напротив в тупую улыбку — в загадочную улыбку, за упавшей челкой глаз не разглядеть — трет испорченную ткань. Олег осматривает растерянно — убрать что ли, пока не — но раз — сталкиваются взглядами. Это за сегодня не первый раз, но простреливает наконец-то по-пиздецки, то есть вот — у Олега вместо засохшего куска глины внутри бурлит. Слышит приближающиеся шаги, сейчас Юля будет раздавать пиздюли за третий побитый за вечер. Всего несколько секунд, чтобы коснуться чужой толстовки: — Хочешь, застираем? — без контекста беседы до- звучит невинно, с ним — пошло, пиздец. Приглашение. — Хочу, — улыбается. В ванной накурено, темно, шумно и тихо одновременно — звуки за- словно из-под толщи воды. Олег на все ведется — на него всего. Сереже двадцать три, он тут новенький — а Олега взял собой за раз — с первого касания плечами. Начинается все вовсе не с разбитого бокала. Квартира в разваливающейся сталинке на Шевченко что-то между — почасовая аренда для ваших поблядушек — и — аутентичные мастерские для настоящего московского андеграунда. Последнее — почти в прямом смысле — сегодня в центре когда-то олеговой спальни (снимал у Юли комнату месяца три за двадцатку) навалено земли — это Шура инсталлирует для собравшихся почтисвоих экзистенциальную границу в форме — это земля с могилы бабки, а это вот — мои слезы — Олегу несколько часов назад показывает заполненные колбы, как в детстве на уроках химии давали. Волков вертит в руках стекло, рассматривает жидкость. — Мутно ревешь как-то. — А ты мне в душу не лезь, я, может, весь — муть. Олег усмехается — одну из трех стекляшек бьет прямо там — у окна спальни, где Шура достает свои детали экспозиции — земля с кладбища любовно утрамбована в пакете из дикси. Бьет Шуре под ноги — тот, конечно, в ахуе. — Перфоманс, — Олег ухмыляется весело, хищно. Олегу от всей этой псевдохуеты как-то зло. Но Шура как будто не удивлен, достает телефон — фоткает лужу со стеклом, смеется — хуй с тобой, Волчок, еще нареву. Олегу на все зло, настроение хуевое — последние два проекта висят уже полтора месяца, денег осталось только на водку и комнату в квартире Ольги Федоровны. Еще на глину. Ольга Федоровна говорит проще — опять твои потроха — глину таскает из мастерской по непрофессиональной привычке в целлофановых пакетах. Олечка все смеется — как дерьма наложил. Потом заглядывает иногда посреди ночи, без стука — чего ты тут накуролесил? — смотрит подолгу, как Олег сидит за лепкой. Олечке восемьдесят семь, Олег ей почти в правнуки годится, и она эту иллюзию поддерживает упорно — к квартиранту и соседу относится снисходительно-родительски. Олегу по странно накатывающим детским ассоциациям так жить даже привычно, но в сердце от запаха редких блинов скребется предательски — чувствует, что подделка. У бабушки все не так пахло, и вообще — блины должны быть на кефире, у бабушки были на кефире. Но не спорит, ест. К выставке в разъебанной юлиной квартире не готов от слова совсем, выпивает еще у падика — так, для настроения. Во фляге бултыхается еще олина настойка — кофейная! Хуевая, слов нет, но работает. Этой настойкой Сережу угощает настойчиво — толкаются локтями на балконе, хотя не узко — но как еще прикоснуться? На вот — тянет открытую флягу, Сережа смотрит недоверчиво. — Да не ссы ты, все свое. Пьет. Этот Олег странный. Этот Олег смотрит пристально полвечера. Сережа фоткает огромный розовый фаллос из пенокартона, установленный на поломанном пианино — не прикольно, но так, на память. Олег палит из противоположного угла — ну да, что тут еще сфоткаешь, если не вадиковскую хуйню. У Олега глубокая художественная ревность к идее — токсичная маскулинность — хуета, вторично, но емко — копайся в этом, высказывай свое. Розовый хуй с вбитыми острием вверх гвоздями — просто хуета, без дополнений. Вадик на критику не обижается, у Вадика на Галлес за месяц две продажи под полтора нерублевых косаря. От того, что это завидно, даже стыдно — по факту все еще копейки. — Просто хуи работают как продукт, — Вадик жмет весело плечами, прикуривая от спичек, — все хотят себе скипетр власти, — затягивается, скалясь. Пиздит почти программно — это все Олег слышал уже, но с чем поспорить нельзя, так это — да, и правда работают. Юля виртуозно изображает приступ рвоты. Лера закатывает глаза: — Определенное сходство между автором и продуктом наблюдается. Смеются. Хуевый вкус — не диагноз — быстро думает Олег, наблюдая, как рыжий выбирает ракурс поудачнее. Подходит первый раз, хочется посмущать, как-то повеселиться, приелись знакомые рожи. Олег встал рядом, ничего не говоря. Так близко, чтобы чуть задевать плечом. Рыжик повернулся тут же — какой чувствительный. И начал сам: — Твое? Олег кивает весело: — Ага. Наконец-то можно развлечься — раньше Олег частенько занимался такой внутриколлективной провокацией — месяца три назад даже убедил какого-то деда на выставке в Коробке, что Вадик Дракон — это он. Самое веселое в подделке под Вадика — момент разоблачения. Стоят в тишине — вдупляют в великое искусство, отойдет, наверно, через месяцок ценителям в Нью-Йорк суммой ниже, чем шмотки в цуме, но выше, чем Олегу надо, чтобы раздать все долги, еще за прошлый год остались. Рыжий вдумчиво молчал. — Ну что скажешь? — Олег глянул хитро. — Какая-то хуйня, честно говоря, — рыжий повернулся снова, и Олег вдруг заметил, что у того все губы потрескались — сухие, в ранках. Ответ Волкову понравился. — А че фоткал? — Друзьям кину, поржем. Олег весело хмыкнул и вдруг, сам не зная, зачем — качнул плечом, задевая парня. — Проверку прошел. Тебя как зовут? — Скажу, если свое покажешь. Почти вырывается стремное и пьяное — пошли, покажу. Он симпатичный, пахнет вкусно и явно ценитель. Покажу, покажу — хмыкает про себя Олег, пока идут подышать. Но это попозже, после настойки Олечки на балконе, разбитых бокалов в кухне, жарких поцелуев в ванной. Дверь изнутри наконец-то запирается — свеженькая щеколда сияет в потертости пространства, а было время бездверное — мылись, ссали и чистили зубы одновременно, болтая с теми, кто на кухне. Олег вообще-то не планировал вот так — сосаться со случайным парнем в разгар тусовки, но — раз — на балконе приваливается плечом — два — касается пальцев, показывает, как сложить какую-то там фигуру — минус восемнадцать, продувает, изо рта белый пар, но двое стоят — сплетаются руками. В середине процесса рыжик быстро так: — Ничего, да? — Что? — Олег чувствует, как замерли на его руке чужие тонкие, уже холодные пальцы. — Ну типа там… трогаю тебя, — он улыбнулся неловко и как-то по-новому, Олег еле сдерживается, чтобы не закатить глаза, мол — бля, да мы все уже поняли с тобой, но тот вдруг, словно мысль прочитал, заканчивает, — просто я тактильный. Ну, знаешь, — Волков теперь видит в отсветах снега и улицы, что у того глаза поблескивают пьяно и весело, — люблю троганье. Ну раз любишь — в ванной Олег прижимает худое тело к двери, запускает руки под испорченную толстовку — стягивает — застираем — думает, что оправдывается вслух, но, кажется, нет. Олег так давно не занимался таким вот троганьем, что теперь даже неясно — с чего начать. Гладит по худым ребрам, и слышит вдруг жаркое дыхание на ухо: — Трахнемся? — голос у него сладкий, и такой, блять, трогающий — Олег словно пальцы опускает в банку мягкого шликера. Но объективно — нихуя себе предложение! На балконе казалось — даст себя поцеловать под конец вечера, как принцессу. Рыжик откидывает волосы с плеча на плечо, кокетничает со своим — я тактильный, жмурится, когда отпивает кофейной — ну и дерьмо. На кухне говорит про Делеза, качает ногой, водит пальцами по олеговому предплечью — ого, как камень. Еще бы, блять — посиди за гончарным кругом по девять часов. Руки у Олега — сталь, тяжесть, жадность — у него походу с рождения никого не было, иначе объяснить невозможно — желанием фонит с момента первой фразы, и Сережа ловит ловко и с удовольствием вот эти все попытки — подыгрывает. От вопроса Олег, кажется, смущается. Сережа тянется к пухлым красивым губам, делая заметку мысленно, что за этот вечер должен Марго — та притащила его в эту халупу, обещала экзотику. И она вот — горячая, тяжелая, возбуждающая подается на каждое движение губ, рук, бедер. Олег на вкус как своя кофейная хуйня, и от пьянства, кажется, рассинхронизировался совсем — язык ласкает вкусно и медленно — руки замирают на выступающих ребрах, руки гладят жарко — по спине почти до стона — рот останавливается, распахивается жалобно, приглашая. — Синхронизируйся, — Сережа улыбается в чужие губы. Олег чуть отклоняется, смотрит глупо. — Боже, я у тебя первый что ли? Олег улыбается, навалившись пьяной тяжестью — такой — да. Такой — первый. Такой это вот, например — в зале Юля на правах хозяйки объявляет развлекательную программу — требует импровизированный перфоманс от участников и посетителей — стучит в кастрюлю поварешкой в общем шуме. Рыжик шепчет, привалившись плечом к косяку двери: — Может, я лягу на гвоздатый член? Олег смеется, отворачиваясь. От угара и нарастающей взволнованности хочется быть дураком — как будто в девятом классе — смеешься над его шутками, одобряешь его идеи, помогаешь ему спиздить журнал, проводишь на заброшку за детдомом, чтобы впечатлить. А он потом, сука, треплет всем, какой ты пидарас. Вот таким же дураком хочется быть — только без последнего, это уже не сработает. Рыжик смех понимает по-своему: — Че? Не считается за перфоманс? Я не шарю. — Считается, — Олег кивает одобрительно — в этом говноделе все считается, а сам стреляет взглядом в Вадика — тот одними бровями изображает весь спектр от — это кто?! — до - а ниче такой! Не, Вадик, фу, иди гуляй. Тут занято. Олег думает — ну, это типа шутки-хуютки, пьяный флирт — хочешьлягуначлен — и все такое. Оказывается — нихуя. Рыжий здесь с подружкой — это только сейчас становится ясно — ее Олег видел пару раз, не вспомнить где. Он уходит к ней, только подмигивает через плечо, шепчет той что-то на ухо. Потом все слишком быстро или это Олег пьянеет неминуемо — Юля бьет в кастрюлю снова, люди собираются в круг, Вадик снимает произведение со стены торжественно — рыжик стягивает толстовку под восторги, восходит новая звезда восемьдесят девятой квартиры. Представляется — Сергей. Потом еще свою инсту рекламирует — мол, подписывайтесь. Олег хочет выглядеть пренебрежительно, но находит сразу — подписывается. Лежать на гвоздях — странно, больно — пиздец. Сережа опустился спиной прямо на усыпанный гвоздями ствол — почти запрокинул голову, но в шею впивалось особенно больно, по ощущениям — где-то все-таки выступит кровь. Когда через пару часов Олег водит горячими грубыми ладонями по спине, чувствуются угольки ранок — вот лопатку разодрал, пока поднимался, неловко проехался по кривому гвоздику. Стать художником оказалось просто — Вадик уже подлетает к дебютировавшему перфоманисту, Олег понимает, что жрет глазами — скользит по худой груди взглядом, пока Сережа выворачивает футболку с толстовской. Как будто весь никакой — самый обычный, и тело самое скучное, было вкуснее, сочнее, красивее. Но вот так не хотелось тех, которые -ее, так хочется именно его. Так — это не трахаться в ванной, но как по-другому выражать свое — тыпиздецкакой — Олег не знает. Кусает в тонкую длинную шею, притирается к чужому бедру — стоит, аж скручивает все в животе, яйца звенят. Пахнет как стакан на кухне, в котором смешали весь алкоголь, но вместе с тем вот здесь — вот — где у уха, у скул пахнет собой — сладко. — Резинка есть? — Олег спрашивает быстро, потому что у самого нет нихуя — не то чтобы был повод, и от этого как-то неловко. Но Сережа, кажется, ко всему готов. — Конечно, — изворачивается, пытаясь дотянуться до заднего кармана, — шел сюда, предчувствуя, что трахну красавчика. Че? Олег затормозил — горячая ладонь замерла на шее. Это типа — он красавчик, и его щас трахнут? Сережа блеснул глазами загадочно, тут же пьяно смеясь: — Бля, ты бы себя видел, альфач. Сучка. Олег скалится в поцелуй, шутка вдруг странно нравится. Не то чтобы был приятный опыт, скорее наоборот — скрипучий диван, единственный в жизни меф и чел, с которым случайно подрочили и не остановились — так себе гарнир к ужину в хрущевке на Выхино. Больше как-то не хотелось, хотя Вадик из раза в раз констатировал — мужика у тебя нормального не было. Бля, факт. С этим не поспоришь. И если вся суть в нем, то этот Сережа — снова промах. На кухне распивают дешманское вино — после настоек вроде как не рекомендуется, но кого ебет? Сережа в середине олегова тоста за проебанное искусство вдруг: — И жизнь. — Ой, блять, — Олега закатывает глаза обесценивающе, но рыжик, непробиваемый на всякого рода провокации, продолжает, поднимая бокал. — На брудершафт? Или еще делаем вид, что не планируем сосаться к ночи на балконе? Олег ржет — так и не чокаются, разбивая. И сосутся уже не на балконе. Сережа на балконе между — я оторва — и — я познал бесконечность — говорит о разном. Олег греется о его слова, как о свежий огонек, он ярче, теплее, интереснее. Это только сейчас — говорит себе Олег мысленно — рассматривает, не стесняясь, тонкие запястья. Это только сейчас — Сережа касается его рук, складывает какие-то фигуры. Это только сейчас — говорит вдруг: — Тут нет твоего, да? — Да. — Я подумал сначала, что фаллический иконостас реально твой. — Посредственность, — Олег хватает сигареты из кармана свободной рукой, больше от волнения — с этим огоньком о себе говорить странно, казалось — мы тут вроде как имен не называем, флиртуем, веселимся, забываемся утром навсегда. Даже как-то стыдно, что снова всех вокруг засрал. Рыжик мысли читает, отвечая: — Ну да-да. Синдром Д’артаньяна, это я понял. Это заводит с полоборота — ты че, рыжий, не знаешь, что с людьми надо соглашаться, чтобы им нравиться? — А еще че понял? Но ничего не происходит — Олег себя со своими мгновенно всплывшими наездами чувствует глупо, ему улыбается нежное в отсветах улицы и снега лицо — он жмет плечами. — Посмотрим. Для начала до утра. До утра — это хорошая отметка в попытке жить, как там в этом мотивационном говне — у Олечки от прошлого соседа осталась стопка литературы — ставьте цели соразмерные ресурсам. Ну, ок. У Олега из ресурсов — поцелуи — неограниченное количество. Вообще сосаться не всегда в прикол, но с ним — это уже не сосаться, это — мы целуемся. То есть крайняя степень пьяной влюбленности. Сережа в запертой ванной гладит по рукам, обводит вены, трогает пальцы — возбуждает. Когда Олег высвобождается из рук, тянется к собственному ремню, в дверь колотят. — Я щас обоссусь! Охуели? Кто там! Ну, сука, кто придумывает толчки с ванной совмещать? Сережа вдруг смеется, и от раздающегося звука за дверью беснуются больше — Лера колотит своим профессиональным ударом. Ситуация — хуйня, Серый тянет Олега за шею обратно, бормочет в поцелуях что-то между — да похуй — и — пописает в цветок. Олег ржет.