Когда вы смотрите на меня

Тонкая нить из Добинска вела прямо в Тверь — и Тихонов, не доверяя настройки сети, призванной вывести серийника, никому другому, мотался туда-обратно сам. За месяц челночные поездки надоели хуже горькой редьки, которой в детстве, больного, пичкала бабушка. Сияющий «Сапсан» померк, серебряный туман остыл и лёг на стёкла несвежим бульоном, кофе в картонных стаканчиках скатился до абсолютно дрянного, а маньяк сорвался, и всё это уже не имело бы совершенно никакого смысла, если бы… Если бы в один из последних дней — Иван как раз заметал собственные следы в запароленной локалке УВД — не позвонил Круглов. Раннее и пустое утро воскресенья, недосып и красные глаза, чужой город, звонок майора… Это ведь типичная ФЭС, что странного могло случиться с вечера пятницы, когда Амелина при параде унеслась куда-то пораньше, а к полуночи Галина Николаевна выгнала его из лаборатории, велев: выспись в выходные хорошенько? Что странного могло случиться с тех пор, за каких-то тридцать с копьём часов? Что? Но голос майора — жёсткий, хриплый и деревянный — говорил, что случилось не просто странное. Случилось страшное. — Сядешь в «Сапсан», шестьсот пятый рейс, прибывает в Тверь в десять ноль пять. Вагон седьмой, место пятьдесят шесть. У Гали пятьдесят седьмое. То, как он назвал её Галей — в то время как обращался к ней так только в личных разговорах, — то, как дрогнул голос на имени полковника, — застало Тихонова врасплох. Он замер, уставясь в стену, в надорванный плакат с афишей какой-то группы, приколотый заржавленными кнопками, и не смог ответить. Всё замерло, замёрзло внутри, голос застрял в горле. Только стучало: опять. Опять. С ней опять что-то случилось. — Ночью пытались захватить министерство. Она вела переговоры. Её напичкали чем-то. Холодов уже разбирается. Как только будут сведения, я пришлю. Мы… в итоге удалось вытащить её обманом, её ищут… — Вы подключили МВД? ФСБ? — Естественно! — рявкнул Круглов. — Но не мне тебе рассказывать, на чьей стороне фора. Максимум, что я смог, — отправить её к тебе. Ваша задача — постоянно перемещаться. Не задерживайтесь на одном месте дольше пары часов. Ты должен быть с ней рядом, понял, в любой ситуации, хоть как! Хоть наизнанку вывернись, но не оставляй её ни на секунду! Непонятно, как скоро она придёт в себя. Вам нужно протянуть до вечера, будет паром в Финляндию, координаты скину. В чужой стране у них не получится действовать так свободно… — Почему Тверь? — Потому что ты здесь! У тебя оформлена командировка, и за день, тем более, выходной, никто не должен начать подозревать… Я не могу оставить Галю одну, но любое перемещение кого-то из московского офиса будет прямой наводкой. А кроме… — Майор помедлил, сделал крошечную паузу, резко, с угрозой выдохнул: — Тихонов, ты единственный, кому я могу её доверить. Ты понял? Ты понял меня? Иван кивнул, забыв, что Круглов не видит; коротко, шёпотом, дважды повторил: — Да. Да. — Если есть вопросы — спрашивай сейчас. Оксана обеспечила связь без прослушки, но кто знает, как повернётся. Сам со мной не связывайся; в крайнем случае — чужой телефон, компьютерные клубы… Разберёшься. Ну? Вопросы? — Как она? — спросил Тихонов, чётко сознавая, что конкретно в эту секунду ему не важно больше ничто: попытка захвата, террористы, подробности отплытия в Финляндию… Ничто. Только полковник. — Лица узнаёт, но реакция сильно замедлена. Что-то с координацией. Андрей уверен, что это временное, но… — Я понял, — глотая воздух, перебил Тихонов. — Я сниму с тебя шкуру, если… Он кивнул и отрубил вызов. Руки тряслись — как когда мало спишь и пьёшь слишком много кофе. Шестьсот пятый рейс, десять ноль пять. Вагон седьмой, место пятьдесят шесть. Иван посмотрел на светящийся экран: девять двенадцать. Дорогу до вокзала он знал отлично; до выхода полчаса. Подчистить хвосты и бежать. *** Он старался вести себя, как ни в чём не бывало, как ранний пассажир, которому нужно в Питер, — к родне или в Мариинку, потому что кто может ехать по работе с утра в воскресенье? Старался — и, глядя в замызганные стёкла поезда, понимал, как тщетны усилия, как легко читаются на лице растерянность, неверие, паника. Всё казалось, что это сон, что сейчас он проснётся среди ночи в тверском хостеле, выпьет растворимого кофе и рванёт в участок разделываться с локалкой. Но реальность никак не желала оборачиваться ночным кошмаром; хлестала ветром, засыпала мелким колючим снегом, лезла в ботинки мокрой талой кашей, зудела, звенела в голове: шестьсот пятый. Десять ноль пять. Седьмой. Пятьдесят шесть. Весь мир сузился до девяти цифр, и когда в словах проводницы проскочило: — Пятьдесят шесть, — Иван судорожно кивнул, выхватил паспорт и вскочил в вагон. Номера рябили перед глазами, он столкнулся с кем-то в проходе, повалил чемодан, рыща глазами по лицам сидящих пассажиров. Он совсем забыл про проклятое «пятьдесят шесть» — так и шагал по вагону, выглядывая Рогозину, плохо помня, где он, почему он здесь, что произошло. Когда ей угрожала опасность — всё вокруг размазывалось, сворачивалось, превращаясь в фантасмагорию, в фантастический вальс… Пучок. Пиджак. Прямая спина. Абсолютно пустые глаза, по цвету — как вены на руках. — Галина Николаевна, — прошептал он, бросаясь к ней. Упал как-то криво, поперёк сиденья, упёршись животом в подлокотник, схватил её прохладные сухие руки, приблизился к лицу, силясь разглядеть эмоцию, узнавание, огонёк… После, сильно после, может быть, спустя полную минуту — где-то на горизонте проскрипело «Поезд отправляется, следующая станция — город-герой Санкт-Петербург», — в её глазах наконец мелькнуло что-то едва уловимое, как серый мотылёк в сером небе, и она кивнула — медленно-медленно, а уголки губ дрогнули, но походило это скорее на судорогу, чем на попытку улыбки. Иван прижался к её рукам лбом, чувствуя, как упёрлись и больно давят острые костяшки. И чем сильней была эта боль, тем отчётливей он понимал: Рогозина здесь, она рядом, она цела, но очень слаба, совсем беззащитна в этом замедленном состоянии, и только от него зависит, сумеет она выбраться, добраться до безопасного места, или… Он встряхнулся, сел уже нормально — двигался неловко, боясь выпустить её руки, — пристроил рюкзак между коленей и, наклонившись к полковнику, шёпотом произнёс: — Всё будет хорошо, Галина Николаевна. Всё будет хорошо. Правда. Правда… «Неправда. Неправда. Ты ничего не можешь ей обещать. Ты сам — такой же беззащитный, как и она. Тебе даже табельное не полагается. У тебя нет ничего, чем ты мог бы её защитить, — кроме собственных мозгов. Поэтому думай, Тихонов, думай! Два часа до Питера; ты должен продумать за это время всё, весь маршрут до финальной точки… которой пока даже не знаешь. Значит — запасные планы, пути отступления, что угодно, чтобы не отдать её тьме». Почему выходит именно так, почему именно в такой момент та, за которой стоит такая мощь, остаётся на попечении его, ничтожного, беспомощного, слабого… Неправда. Неправда! Он никогда не был сильным сам по себе — но рядом с ней всегда обретал сверхъестественную силу. Всегда находил. Найдёт и в этот раз — найдёт выход, и найдёт его так, что их самих не найдёт никто... — Всё будет хорошо, Галина Николаевна. Я обещаю! Кофе? И снова эта судорога губ, движение уголков, неуловимое, неуверенное, выдающее страшную слабость. Что они ей вкололи? Иван судорожно перебирал варианты, соображая, какой препарат мог вызвать подобные симптомы, как Круглов умудрился посадить её в поезд, не спровоцирует ли кофе ухудшение, сколько ещё потенциально продлится действие, какие будут побочки, и что он будет делать, если… — Нет, давайте без кофе, — обрубая холодящие мысли, бросил он. — Давайте просто воды, хорошо? Пока вам не станет лучше. Неловким движением подняв стакан, полковник глотнула кипятка. Не подула на воду, не закашлялась, из чего Иван сделал вывод, что чувствительность забита так же, как и координация, как и реакция. Круглов сказал, она вела переговоры… Если ФЭС удалось вытащить её в процессе — значит, та сторона ещё имела на неё какие-то виды, и это не должен быть яд. Что тогда? Нейролептик? Психотроп? Как давно он не разбирался в этих тонкостях… Разрываясь между тем, чтобы начать искать что-то по экспериментальным препаратам (мало, слишком мало данных, что ты найдёшь, придурок?) и построить идеальный маршрут, он с горечью выдохнул: — Зачем? Галина Николаевна, ну зачем, зачем опять вы полезли на рожон? Она слабо улыбнулась — Иван скорей угадал, чем увидел, — но это наконец было почти похоже на настоящую улыбку. — Зачем? — повторил Тихонов, приваливаясь к её плечу, чувствуя, как закладывает нос. Нельзя было выпустить слёзы; нельзя разреветься. Он запрокинул голову, глядя в ребристый сливочный потолок, и глотком загнал страх глубже. Не сейчас. Не сегодня. *** Тихонов помнил, как ездил на «Сапсанах» лет десять назад, когда поезда только пустили — бесшумные, бесшовные остановки, пугающе плавный ход. Теперь ничего подобного не осталось; вагон потряхивало, поезд вставал у питерского перрона со скрипом и лёгким усталым скрежетом, сонные проводницы в перчатках с грохотом покатили по проходу тележку для мусора. Иван застегнул куртку, холодную даже для московского декабря, и огляделся, ища пальто полковника. На крючке рядом с креслами не оказалось ничего подобного — у неё вообще не было багажа, даже привычной чёрной сумки. Тихонов встал и, стараясь не выпускать Рогозину из виду, начал пробираться к гардеробу в середине вагона. Шуб и курток висело немеряно, он растерялся, не представляя, во что она могла быть одета, но на помощь броской подсказкой выглянул красно-чёрный шарф; Тихонов потянул за него, как за нитку, и добрался до тёмного пальто — достаточно плотного и тяжёлого, чтобы выдержать питерскую зиму. Осторожно, как что-то живое, пахнущее её древесными, цитрусовыми духами, снял его с пластмассовых плечиков. — Галина Николаевна… Нам придётся собраться с силами. Мы дотянем до вечера. Обязательно. Правда. Она кивнула, как в замедленной съёмке, долго не могла попасть в рукава — проводник с вежливым недоумением предложил помощь, но Иван отмахнулся, вглядываясь в перрон за покрытым трещинками стеклом, настроив все локаторы, все вибриссы на внешнюю, затаившуюся опасность. Первый шаг на обледеневший перрон — через сырую щель между поездом и платформой — дался полковнику с трудом, но затем, опершись о его руку, она словно обрела твёрдость, уверенно и спокойно, хоть и не торопясь, зашагала по направлению к вокзалу. Небо нависло низко и слегка давило, ещё ниже провисала сеть золотых огоньков — невнятных попыток украсить к праздникам скупые тучи. Они добрались до вокзала, пропустив вперёд шумную толпу с чемоданами и детьми, миновали металлоискатели, вошли под высокие, пропахшие рельсовой смазкой и особым, вокзальным душком своды. Рогозина по прежнему опиралась о его локоть, и вместо паники от её бессилия это почему-то работало наоборот: внушало силу, внушало уверенность, что у него и нет другого выбора, кроме как спасти её, спрятать и защитить. Тихонов напряжённо, искоса глядел по сторонам, цепко выхватывая тех, кто мог представлять угрозу, лавируя между киосками и людьми, ведя полковника к выходу в город. В уши ввинчивались гомон и треск зала ожидания, ноздри забивали запахи выпечки, грязи и влажной с улицы одежды, зябли пальцы… — Вань. Его словно прошило током. В какофонии, говоре и криках Тихонов едва различил слабый, но привычно твёрдый голос; обернулся, впился глазами в её лицо. Неужели приходит в себя… — Давай поедим где-нибудь. Он так поторопился ответить, что захлебнулся слюной и только выдавил, кашляя: — Да, конечно… Конечно, Галина Николаевна… Сейчас выйдем в город, и… — Вань, давай здесь. Я очень голодная. Недоумевая, нервничая, он взял ей чёрный чай и какую-то булочку в «Ракете», опасаясь кормить чем-то более сложным, в принципе опасаясь вокзальных забегаловок. Он боялся, что ей станет хуже прямо тут, он почти приготовился ловить её, падающую на холодный слякотный кафель, но вместо этого в лице полковника, вопреки ожиданиям, проступил хоть какой-то цвет. К тому времени, как они выбрались на Площадь Восстания, тучи поредели, и мелкое скупое солнце выглянуло одним глазом. Перейти Лиговский, затеряться в толпе на Невском — Иван выбрал именно этот путь, постоянное движение в броуновском хаосе туристов; к тому же в толпа хоть немного защищала от ветра, резавшего сквозь куртку, перчатки, сквозь улицы и дома. Хмурые, чернеющие арки Невского, оправленные в неон ответвления реки, штрихи смешанного с дождём снега — всё это совершенно угнетало его и, вопреки всякой логике, оживляло её — шаг за шагом. К Аничкову мосту Рогозина уже вполне осмысленно оглядывалась по сторонам, разделяя его вахту. — Вы имеете представление, как они могут выглядеть? Те, кто может сесть нам на хвост? Полковник мотнула головой: — Никакого. Они были в масках. Давай ещё по кофе? — Вы уверены? Мне кажется, пока вы ещё… не отошли… не стоит. — Если не выпью, отойду однозначно и окончательно, — отрезала Рогозина. Знакомов повела бровью, усмехнулась, показывая, что это всё-таки шутка. А у Ивана словно гора свалилась с плеч. — Хорошо… Сейчас гляну, что поблизости поприличней… — открывая в телефоне карту, пробормотал он. — Я уже нашла, — оборвала полковник, показывая на яркий фургончик у моста. — Здесь? — возмутился Тихонов. — Я даже студентом в таких местах не пил! Но она только махнула рукой, направилась к фургону и взяла два самых больших капучино — ему осталось только заплатить. Кофе, на удивление, оказался почти приемлемым — а может быть, ему зашёл бы и простой кипяток в этом ледяном, игольчатом, сумрачном полдне. Полуснежные, голые переулки, в которые Иван периодически сворачивал, петляя, а затем вновь возвращаясь на проспект, привели их к Казанскому собору. — Тут, говорят, расстреливали людей, — глухо произнесла Рогозина, глядя на колоннаду. В её глазах, по-прежнему почти бесцветных, словно отражалось пустое питерское небо. Чертил снег. Несмотря на то, что время едва перевалило за час дня, медленно смеркалось, и витрины уже давно сияли заплатками алого и золотого на коричнево-гранитном, облупленном теле города. Кофе и мороз заставили Рогозину разрумяниться, да и по всему было видно: ей гораздо лучше, чем утром, — но также Тихонов чувствовал и другое, чувствовал, что она держится из последних сил. Разве что — это было уже не следствие неизвестного препарата, а просто усталость — от того, что произошло вчера, от долгой дороги и невменяемого состояния. И ещё голод. Его очень пугал её постоянный голод. Это могло быть очень плохим симптомом… …На зубах скрипел жареный лук, Иван облизывал с обветренных, обкусанных губ жирное масло, толстая сосиска лопалась, сочно брызгая, выскальзывая из салфетки. Хот-дог на улице Петербурга, с Рогозиной за компанию, где-то у Александринского театра... Абсурд, и нонсенс, и сон, похожий на фарс, и всё-таки — реальность. Ветер усилился, снег летел уже не мелкими бисеринками, но крупными, твёрдыми ледышками, врезающимися в лоб. Когда полковник начала запинаться, а затем они оба едва не навернулись на ледяной корке тротуара, Иван окончательно уверился: так долго не протянуть. Принялся искать гостиницу: что-то неброское, но адекватное; не самое очевидное, но и не в часе езды от метро. Место, где, если хорошо заплатить, не станут спрашивать документы. Подходящий вариант нашёлся спустя минуту. — Как вы? — тихо спросил он, утягивая её прочь от скользкой дорожки вдоль поребрика. — Нужно передохнуть пару часов. Хорошо? Давайте возьмём такси, и… — Нет. Такси не будем, — покачала головой полковник. — Лишние свидетели. — Тогда пешком. Здесь не слишком далеко. Давайте… И, когда придём, накиньте, пожалуйста, капюшон… Впившаяся в небо башня Зингера, золотая игла шпиля Адмиралтейства, Исаакий, Конногвардейский бульвар, увешанный гирляндами, облицованный поверх брусчатки тонким льдом… Улицы сливались в калейдоскоп, уплощались, словно картонные декорации. — Шестой этаж, номер в мансарде, — велел Тихонов портье, сжимая и разжимая онемевшие пальцы. — Зачем так высоко? — ступая на бесконечную лестницу, тяжело дыша спросила полковник. — Этот номер смежный. Разбит на два из одной комнаты. Пригодится, если… «Если». Объяснять было не нужно. — У нас два часа, не больше, — предупредил Иван, впуская Рогозину внутрь и запирая дверь. — Я бы заказал обед, но до четырёх здесь только завтраки. Я попросил европейский. Она не ответила, не разуваясь, не снимая пальто, села на огромную двуспальную кровать. Какое-то время, покачиваясь, сидела, крепко схватившись за покрывало, а потом откинулась на подушки, свернулась, дыша на руки, крепко сцепив пальцы. — Два часа, — скорее себе, чем ей повторил Иван, обходя низкую комнату, задёргивая шторы, пиная по запертой двери в соседнее помещение. Ударил раз, другой; крепкая, но, если понадобится, он сможет. А впрочем… — Николай Петрович не связывался с вами? — Как? — с досадой пробормотала полковник, не поднимая головы. — Я без телефона. — И мне он ничего не писал. Я даже не знаю, во сколько точно нам нужно быть на пароме. И на каком пароме… Он говорил вам? Вы помните? — Может быть, говорил. Только я была совсем невменяема. — А что вам вкололи? Помните? — Откуда, Иван? Ты ещё спроси, не предложили ли проводить домой! — Галина Николаевна, — в отчаянии проговорил он, — мне просто нельзя от вас отлучаться! Стоило уехать — и пожалуйста… Она сухо засмеялась, и с плеч Тихонова упала ещё одна гора. — Как я рад, что вам лучше, — прошептал он, садясь на край постели. — Как я рад… Завтрак оказался неплох — печёный картофель, глазунья, снова сосиски, — но крохотной чашки чая было совершенно недостаточно. Тихонов ополоснул стеклянные стаканчики из ванной, оглянулся на полковника, которая с головой, поверх плаща, накрылась одеялом. — Я схожу за водой. Не уходите никуда, пожалуйста. Одеяло мелко затряслось; она снова смеялась. А он, заперев номер, помчался на этаж ниже, где, по словам портье, стоял кулер. Чашки наполнялись мучительно медленно; пустой, просторный холл, плотные шторы, тонкие фонарные лучи сквозь щели гардин, стерильный запах хлорки, скрип шагов… Чужих шагов. В позвоночник будто вогнали кол. Иван осознал, что не может опустить голову, может держаться только прямо. Чашки тихо, мелодично ударились друг о друга. Цепенея, на цыпочках, Тихонов добрался до лестницы. И припустил обратно, к двери с табличкой «605», словно в насмешку, номер тот же, что и у утреннего «Сапсана»… Шаги звучали уже за углом. Он не сомневался: пришли за ней. За ними. Нужно было оставаться на Невском; зачем он вытащил её из толпы? Магнитная карта скользила в потной ладони; второй он сжимал обе кружки, жёгшие пальцы. Бросить — будет неизбежный стеклянный визг, это убыстрит развязку. Поставить на пол — потерять драгоценные секунды. Обжигаясь, чувствуя, как немеет, кричит рука, другой Иван безуспешно тыкал картой в прорезь. Раз; другой; издевательский красный огонёк, шаги всё чётче, проклятое холодное бессилие в груди, растущее, заставляющее обмирать, сдаваться… Зелёный огонь. Створка бесшумно открылась внутрь, Рогозина стояла на пороге, собранная, блестя глазами; она пропустила его и в секунду бесшумно затворила дверь. — За нами, — выдохнул Тихонов, опуская кружки и прижимая пальцы ко рту. Полковник только кивнула и указала в сторону двери — той самой, смежной с соседней комнатой. Открытой. — Как?.. Вы? Ещё один кивок — и вот уже она тащит его, оцепеневшего, за локоть. Никаких следов, она успела поправить даже кровать, даже раздёрнуть шторы. Предчувствовала? Ждала? Как всегда, была заранее готова — ко всему. Они выскользнули из номера под хруст замка. — Куда теперь? — шепнула Галина Николаевна. — Эта комната выходит на лестницу для персонала. Там лифт… — В лифт — нет, — остановила она. — Могут остановить. Заблокировать. Пешком! Иван кивнул; в темноте снова блеснули её глаза; весь диалог был на ходу — остановка, секундное промедление означали ловушку. «Совсем как в шпионских фильмах», глупо и неуместно мелькнуло в голове. — Совсем как в шпионских фильмах, — еле слышно проговорила полковник, скользя ладонью по отполированным перилам и стремительно спускаясь впереди. Тихонов видел, как подскакивают на плечах выбившиеся пряди; не пряди даже — локоны. Конечно… Она же лежала, когда он ушёл за водой. Причёска смялась… Да и когда она делала этот пучок — может быть, ещё вчера, до всех событий… — Куртка! — вдруг коротко, приглушённо воскликнула Рогозина. — Какая? — Твоя! — Ничего страшного. В ней ничего не было, — молясь, чтобы чёрный ход оказался открыт, прошептал он. — Быстрей… Быстрее, Галина Николаевна, быстрее! Выскочив на крыльцо, не обращая внимая на прожёгший холод, он схватил её за руку и потащил вон из колодца двора. Если их запечатают здесь — это будет как в лифте, даже ещё хуже. Собственно, на месте ловца он так бы и поступил: загнал их в этот двор, зажал, заблокировал… Чёрт, да это же очевидно! Элементарно! Он попался в элементарную ловушку… И завёл её… Остановилось сердце, мысли, но, к счастью, не ноги — они вынесли на улицу, и не было ни кордонов, ни людей в балаклавах, а только праздная вечерняя толпа, сети гирлянд, метель, нагромождения ледяных глыб у обочин тротуаров и по-прежнему хмурое, ещё ниже надвинувшееся небо. — Метро, — указала Галина Николаевна, и они нырнули в душный, тёплый вестибюль станции, держась друг за друга, оскальзываясь, не веря своей удаче. Впрочем, кому как не им было знать, как изменчива, придирчива и непредсказуема бывает госпожа фортуна. Пискнул телефон. Иван не услышал звука, различил только вибрацию в кармане джинсов — счастье, что успел достать мобильник из куртки! Бегло прочитал сообщение. — Нам на Васильевский остров. Паром отходит оттуда. Добраться до Василеостровской удалось без приключений. Длинные эскалаторы, переходы и непривычная, немосковская реклама; тесные станции и снова толпы людей; тяжёлые, щёлкающие двери на Маяковской — похожие на крышку страшного живого гроба, — и старые тряские поезда. — В норме? — спросил Иван, падая на сиденье. После бродилок и гонок («Звучит как в игре. Почему это не игра? Почему не игра?!») он сам едва двигался, едва соображал, а от резкого перепада погоды — в Твери-то стояла настоящая зима — голова налилась чугунной тяжестью. Каково же приходится ей? — В норме, — уверенно кивнула Рогозина. Он снова привалился к её плечу; позволил себе закрыть глаза — всего на мгновение. Открыв, увидел собственное отражение в сером стекле напротив; собственное — и полковника. Глаза в этом зеркале казались чёрными — у обоих. Словно провалы. До отхода парома оставалось три часа. Кружить в метро, в то время как в вагонах оставалось меньше и меньше пассажиров, казалось опасным; кроме того, хотелось на воздух. Однако, выбравшись, они, оба так плохо знавшие Питер, поняли, что прогадали: в тёмных дворах Васильевского людей было ещё меньше, чем в подземелье. — Вернёмся обратно? — ёжась, спросил Иван. И тут же не услышал, но угадал, нутром почуял те же, знакомые шаги. Тихо, чётко проговорил: — Они за нами. Дайте руку. Мы сейчас с вами побежим, и главное — не поскользнуться. И они рванули — по сырым улицам, по редким лужам фонарей, по ледяной плитке и хрустящем снежным кочкам, через низкие декоративные оградки, углубляясь дальше и дальше, в темноту, в лабиринт… Иван слышал её надрывное дыхание, сам уже едва шевелил ногами, с каждой секундой чувствуя, как горячей и горячей изнутри давит на переносицу. Нужно затаиться… Где-то… Хоть в магазине… Вызвать полицию, спрятаться, что угодно — лишь бы остановиться, хоть на минуту, хоть секунду передышки… Но ни одного магазина, ни одного открытого подъезда, ни одной двери, за которой они могли бы укрыться. Влетев во двор угловатого, приземистого строения, Тихонов понял, что это конец. Запертая массивная дверь, отрезавшая путь вперёд, зарешёченные окна, нетронутые крутые сугробы по пояс, отрезавшие дорогу вправо и влево. Рогозина вырвала свою руку из его, и он машинально кивнул: правильно, бороться ли, умирать ли нужно со свободными руками, — но она не собиралась умирать. Она рванула к боковой двери, над которой слабо белел фонарь, крикнула шёпотом — Тихонов! — и скрылась. Мгновение — и он нырнул следом. Оказавшись в зелёном масляном сумраке коридора, оба прижались к двери по сторонами крохотного окошка. — Как думаете, заметили? Громко, гулко, в горле прыгало сердце. Надрывался пульс. — Нет. Она произнесла это через минуту, может быть, через две или пять — когда стало окончательно ясно, что всё же не заметили, не увидели, не ворвутся, — а Иван коончательно потерял счёт времени. — Вы на концерт? Он едва не сел, едва не поседел в секунду от этого неожиданного голоса из глубины коридора. — Да, — между тем почти без запинки ответила Рогозина. — Проходите. Вон там зал. Чуть не опоздали. Старушка-вахтёрша отодвинула их от двери, заперла на щеколду и прошаркала в боковую каморку. Иван огляделся, унимая сердце. Выкрашенные масляной краской стены, лепнина, вытертая почти до прозрачности ковровая дорожка… — Кажется, какой-то дом культуры, — прошептал он. Рогозина кивнула. — Зал туда, — из каморки повторила вахтёрша. И они пошли, куда она указывала — случайная спасительница, не ведавшая, как вовремя она открыла тяжёлую дверь. Следуя зеленоватым лампам, они вошли в мрачноватый, с хрустальной люстрой, лепным потолком и колоннами зал. Часть была выгорожена под книжные стеллажи, часть — под сломанные кресла, часть отведена коробке крохотной сцены — совсем не той громадной и пафосной, что поднималась у дальней стены, а малюсенькой, временной и тёмной. Туда, на голоса, на нестройный перебор настраивающейся гитары, они двинулись, кутаясь в рукава: холод стоял крепче, чем на улице, разве что не было ветра — и на том спасибо. — Билеты? Иван сунул женщине у стола пятитысячную купюру, они обошли задник и наконец оказались к сцене лицом. Ослеплённые софитом, оба не сразу заметили ряды стульев, амфитеатром уходившие к серому потолку. — Смотрите… Там запасной выход. На самом верху. — Да. Пойдём. Можно было сразу же попытаться уйти — но всё-таки здесь не было ветра, всё-таки здесь был свет и сидели люди, всё-таки это, хоть и походило на декорации и случайность, всё же походило и на жизнь тоже — на жизнь, которой живут нормальные люди, те, кто не ловят преступников, кто не изображают живцов, кто даже не подозревает, как слякотна, как липка, как огромна тьма. А ещё тут были кресла — скрипучие деревянные стулья, пустые в верхнем ряду. Рогозина села, и Тихонова сел рядом. А на сцену наконец вышли музыканты — две девушки, верней, женщины, и Тихонов решил бы, что это Ночные снайперы, но вторая явно не походила на Сурганову, хоть первая издалека и казалась копией молодой Арбениной. — Вы знаете, кто это? — Группа «Ключевое слово», друзья. У нас тут холодно. Но вы пришли — и стало теплей. Начнём, да? — раздалось со сцены. И вдруг подкатило к горлу, с первым аккордом, с первым вздохом под песню. Иван точно слышал её когда-то; точно знал. Растревожен сон – колокольный звон. По ночной тиши как прозрачен он. То ли скрежет скул, то ли чей-то стон, То ли ветром с небес донесло разговор, То ли щёлкнул затвор. В зале действительно было холодно, и софиты — белый у сцены, зеленоватый в заднем ряду — не добавляли тепла. Уже давно не было мурашек; он просто ощущал себя куском льда: брось — и рассыплется на осколки. То ли стук в окно, то ли просто стук. Двадцать пятый год, двадцать пятый круг. Ваш случайный взгляд, мой немой испуг. Говорю невпопад, и молчу невпопад, И даже дышу не в такт. Двадцать пятый год давно остался позади. И двадцать пятый круг, наверное, тоже. А её взгляд… Он вспомнил тот утренний, бледный, блёклый, и шатнуло, и окатило запоздалым ужасом. Земля качнулась, уходя из-под ног, из-под ножек стула. Когда вы смотрите на меня, Когда вы смотрите на меня, Когда вы смотрите на меня, Земля уходит из-под ног. Когда вы смотрите на меня, Когда вы смотрите на меня, Когда вы смотрите на меня, Словно смотрит на меня сам бог. Он, кажется, дрожал уже крупной дрожью, стучали зубы; скрипнул стул, а потом Иван вдруг почувствовал тепло, и что-то легло на плечи — тяжёлое и большое. Её пальто. Полковник накинула его на них обоих, придвинулась ближе. — Грейся. Не хватало простудиться. Простудиться. Он не был уверен, что они доживут до завтра, а она — простудиться… Его рука не всегда легка, Его слова не всегда просты, Его пути неисповедимы, но попробую не сойти С дороги этих безумных глаз, с пути от выдоха до огня, С пути, когда я смотрю на вас, когда вы смотрите на меня. Больно, горячо кололо в груди. Иван не мог смотреть на сцену, но уши было не заткнуть, а песня — горячая и болезненная, как колотьё в груди, — выколупывала из глубины души что-то, спрятанное далеко-далеко, что-то, что он безуспешно запрещал себе раз и навсегда, и каждый раз — впустую. Не сознавая, что делает, он прижался к полковнику крепче, лбом уткнулся в её плечо. Каждый новый шаг, как удар в живот. Каждый новый звук в септу, да мимо нот. Чёрно-белых снов, чёрно-белых дней Не перекрасить, не перешить И не сделать светлей. Затихала гитара, клавиши замолкали. Может быть, весь сегодняшний день вёл к тому, чтобы они оказались в этом зале? Может быть, вся жизнь вела к сегодняшнему дню, к тому, чтобы они услышали эту песню? Провернётся ключ, да не тот замок. Перепутать дверь, как спустить курок. Но не страшно когда пистолет у виска Только в ваших руках. Он укусил запястье, вонзил зубы в кожу, чтоб не завыть. — Ну… Вань… — Галина Николаевна, всё же будет хорошо, правда? Да? Да? Мне не нужна ФЭС, мне ничего не нужно, только чтобы с вами всё было хорошо, только это, только это, пожалуйста... Потому что… Когда вы смотрите на меня, Когда вы смотрите на меня, Когда вы смотрите на меня, Земля уходит из-под ног. Когда вы смотрите на меня, Когда вы смотрите на меня, Когда вы смотрите на меня, Словно смотрит на меня сам бог. *** Железные ангары замело, они темнели, словно иглу, в неожиданно мягком и снежном воздухе. Тучи разошлись, и небо оказалось синим-синим, пронзительным, зимне-синим, летящим чисто и высоко, звенящим ночной тишиной и свободой. Выйдя с концерта, они словно попали в другой город, словно из Петербурга Достоевского шагнули в городок Гофмана, рождественски-тайный, полный золотых секретов, орехов в серебряной фольге и обещаний праздника. Но не было никакого праздника. Была дорога к парому, воздух, щипавший щёки, усилившийся снег, хлопья, расцерчивавшие бесконечную синеву, и подстывшая, хрустящая дорога к парому. Что-то было ещё — в промежутке между её взглядом в зелёном луче софита и Лисицыным, который появился из ниоткуда, замахал им из-за ограждения. Что-то было ещё; может быть, всё ещё звучала в голове та песня. — Костя, что потом? — сипло спросил Иван, глядя, как растёт тёмная борозда воды между паромом и пристанью, как клубится пар. Удивительно, что в декабре паром ещё ходит; хотя лёд ведь ещё не встал… — Интерпол в курсе. Её возьмут под защиту как свидетеля. Всё будет хорошо, Тихонов. Иван слышал, слышал всё это, конечно, слышал тысячу раз. И тысячу раз смотрел в глаза полковнику. Смотрел и сейчас. Не мог оторваться, только темнота всё уверенней затушёвывала даже блеск её глаз — стальных, голубых, куда глубже питерского неба, любого неба, всего, всего на земле. Когда вы смотрите на меня, земля уходит из-под ног. Когда вы смотрите на меня, словно смотрит на меня сам бог. — К чему было всё это? Разве нельзя было по-другому? Её едва не поймали… два раза за сегодня, — яростно спросил он. — Если бы было можно было — разве бы мы не сделали? — устало ответил Лисицын. Его рука не всегда легка, Его слова не всегда просты, Его пути неисповедимы, но попробую не сойти... — С ней можно будет связаться? Когда-нибудь? Завтра? — Думаю, уже сегодня. У берега связь не очень, но скоро появится интернет. Эй! Тихонов! Ванька! Ты чего?.. С дороги этих безумных глаз, с пути от выдоха до огня… А у него земля наконец окончательно ушла из-под ног, он сделал всё, что мог, и знал точно-точно: никому больше Рогозина не была необходима так, как ему. И ему никогда не сойти с этого поезда. С пути, когда я смотрю на вас, когда вы смотрите на меня.