let me in

— —

родители спрашивают ненавязчиво, когда парень перестаёт полностью реагировать на внешний мир, не замечая ничего, кроме собственного телефона, что-то вроде: кому ты там улыбаешься в экран? в ответ — удивлённая пара глаз цвета горячей карамели, с янтарными залежами на радужке, что тускло поблескивали под уставшим октябрьским солнцем. мерцание жёлтого и тёмного, необузданная руками мастера драгоценность. бомгю переспрашивает у них, будто не догадывается сам: — что? а, да ничего особенного. читал забавную статью. его крошечная ложь (если солгать о нём было рáвно обретению смертного греха в своей копилке, то парень никогда и не таил надежду попасть в райский сад) под именем тревожащим сердце — чхве ёнджун. два слова, к которым он возвращается, как к себе домой, после долгого и тяжёлого пути. ёнджун — это о чём-то родном, что само собой в тебе живёт, о хороших временах, обо всём, что ты любишь за просто так. это чувства, не требующие объяснения. если ёнджун — это его дом, то сейчас бомгю зачем-то далеко находится и речь не о километрах вовсе, от чего становилось тоскливо и больно, как бывает, когда сбиваешься со своей дороги; той, которая долгая и тяжёлая. — обед будет через полчаса, — пролетают мимо ушей слова мамы, пока сознание ласкается в лучах — не в безутешном осеннем солнце, а в новом сообщении, которое гю выждал, вычитал, проехался по буквам сквозь и поперёк в нахлынувшей истоме. чхве ёнджун, оказывается, умеет отвечать не спустя сутки или, может, он просто хорошо воспитан? короткое «как ты там?», улыбка в экран на «забавную» и «статью» в одном ответе, что сегодня случайно стали подходящей отмазкой. бомгю говорит, не задумавшись, о том, как ему стало скучно в тэгу. он дома стал чувствовать себя бездомным, потому что макушка ёнджуна вылеживается сейчас на диване в сеуле, а не на его плече. а может, он уже с кем-то другим? и никакие плечи, ладони и мягкие взгляды ему не нужны; а может, бомгю снова облажался, где-то свернул неправильно, бомгю снова неудачник и долларовые знаки здесь не имеют значения. он не ревнует, не ругает его самого и не злится на эти мысли. если бы гю только знал, что кто-то повесил розовый тинейджерский замочек на сердце ёнджуна, то стало бы легче, хоть и горько на вкус, но зато определённо. его «запятая» обратилась бы в точку; его дорога к дому заросла бы кустарником и смылась безжизненным дождём. а что сейчас? сейчас он улыбается. тянется к рукам ёнджуна, попутно думая, найдёт ли в них тепло? ударит ли родная ладонь хлёстко по щеке или погладит, утешит, измучает разнеженностью своего недосказанного? вопрос назревает следом за другим, но его предопределение с именем «ёнджун», как и было всегда, не требует разъяснений. ён относится к нему так, как и к другим участникам группы. ни больше (тогда у младшего сердце точно бы взорвалось, будто любовь — это всё-таки война), ни меньше — будь так, у бомгю был бы призрачный повод возмущаться, откреститься от этих странных, щемящих грудь чувств. собирается с духом, словно кто-то собрался украсть его естественный балон с кислородом, и пишет чхве-старшему следом: «хён, приезжай сюда, если захочешь» «было бы круто» и не добавляет к этому, мол: можем позвать ещё субина и кая с тэхёном, а всё потому что — да простит же его всевышний — у них заслуженный отпуск и тревожить их друзей ради того, чтобы не остаться с ёнджуном один на один по неясной причине, он не станет. да и знает, что друзья всё поймут, что они до малейшего замечают, какие взгляды бомгю оставляет на самом бесценном и пленительном «экспонате» в их общежитии (смотреть можно, а трогать — увы; гю всячески жалко на это отшучивается, чтобы скрыть болезненные удары по живому в грудной клетке). кажется, словно все вокруг разоблачили секретную любовь парня, но понимающе молчали. и за это он им благодарен, конечно. а он ведь хочет остаться с ним вдвоём. хотя бы ненадолго, чтобы греться этими воспоминаниями ближайшую зиму, чтобы мысли о чхве ёнджуне были костром посреди заснеженной бури. резко жмурится и считает до десяти, когда видит «прочитано» на своих сообщениях. один-два-три. отец громко зовёт, обед готов. приятные запахи еды проникают внутрь, но парень продолжает сидеть с закрытыми глазами, как перед решающим ударом. пять, считает, шесть-семь. восемь. девять. «бомгю, что с тобой не так сегодня?» от мамы. десять. ничего нет: ни одного сообщения, ни обжигающего отказа, ни спасительного согласия. то, что между ними неизменно и оставалось. чувствует себя виновато, совершил какую-то глупость, которая не выйдет из головы несколько дней уж точно, а диалог с галочкой прочитанного, насмеяхась, будет лишь напоминать о содеянном. когда его учили делать первые шаги навстречу мечтам, то никто не предупреждал, что занося ногу можно так нелепо упасть.

— —

спустя несколько часов по телевизору больше не гудят новости, не разносят свои плохие вести по всем комнатам в доме, потому что громкость была включена на полную, но даже так они пролетели по-прежнему мимо головы чхве и он не запомнил ни слова — весь мир показался ему не таким важным. он лениво развалился в своей постели и разрешил себе рассердиться, кажется, что впервые это настолько искренне: во-первых, не ответил, ну и не ответил, так что с того! чхве ёнджун мог себе позволить пропустить чьё-либо несчастное предложение и не испытывать из-за этого укоризненный шёпот совести. а во-вторых, он просто не должен жертвовать своими выходными ради дурацких и спонтанных вбросов от его согруппника. это легко понять. но всё получается верным только в теории. чхве ёнджун — это исключительность, финальный босс в виртуальной игре, виновник и обладатель всего, что бомгю по праву оставляет в тайне. ёнджун забирает себе смысл из песен, что младший слушает в наушниках перед сном; бесстыдно ворует его сон, не покидая стенки головы до самого рассвета; ёнджун — это его любимая мелодия, мимолётный взгляд и утешение. он всегда о чём-то недосягаемом, как редкая комета, которую бомгю мог уловить глазами в самодельный телескоп. и если это действительно так, то чхве бомгю хотел бы стать космонавтом. от вялого бессмысленного лежания отвлекают снова чужие реплики: родители что-то говорят да говорят, слышит только, что собираются уходить. — я сегодня позвал ёнджуна к нам в гости, — парень грустно болтает ногой на весу, рассматривая потолок, — вы будете против? — это тот, кому ты улыбался в телефоне? мама негромко усмехнулась, не желая заходить вглубь комнаты, а её ласковым тоном можно было бы укрываться, как тёплым одеялом, когда за окном трещит крепкий мороз. — ты меня раскусила, — он, оказывается, такой ужасный шпион, — только никому не говори! — мы никогда не против, бомгю. нам с папой пора, не скучай! — и уходит. план по безделию снова в силе и от этого просыпается головная боль, которая запрещает заниматься чем-то другим: не хотелось ни слушать, ни играть и даже думать. через неделю парень вернётся в сеул, а спустя дней десять придётся идти на работу, возвращаться в общежитие, где в просторной комнате становится смертельно душно и мало воздуха, когда их взгляды пересекаются, как красные линии. говорит себе: когда-то пройдёт. переболит, передумается, он перестанет искать причины и тёмную макушку среди других, научится засыпать раньше, чем убедится, что ёнджун уже дома и в безопасности. но бомгю точно уверен, что если сейчас предложили бы ему избавиться от своей неуклюжей любви, то он ответит твёрдое «нет». может, когда-то и это закончится, но не сегодня. его щеки белеют от прохладного воздуха и наивно просят, чтобы такая чужая-родная ладонь их согрела. постель слабо вибрирует от беззвучного звонка, а бомгю так невзлюбил разговоры по телефону, поэтому нехотя нащупывает его рукой и с полной уверенностью готовится сбросить. на экране горит «ёнджун-хён» и рядом с контактом значок лисы, потому что поставить там сердце ему никогда не хватало смелости. да и было это, к сожалению, неуместно и чуждо. не заставляет ожидать долго, а знакомый и до мурашек по коже голос чхве ёнджуна разрывает барабанные перепонки: — слушай, я же вроде не навигатор, — так мило и грозно возмущается, — как мне найти твой адрес? — хён? — у бомгю дыхание сбивается и голос заметно дрожит, как будто он только что пробежал марафон, — ты приехал? — ты такой дурачок, гю-я, сам позвал, а теперь этому удивляешься. верно, он же полный идиот, который до самых дыр выдумал, что всё испортил. — я тебя встречу, — благодаря неведомым силам (или это заслуга самого ёнджуна?) бомгю поднимается в раз с кровати, собираясь выбежать из дома в чем попало, лишь бы не заставлять ждать его хёна больше положенного. — стой там, где стоишь! а ёнджун никуда и не денется, потому что сам не знает, на кой черт его сюда занесло; понимает, но боится сказать вслух, что давно просил у вселенной дать ему шанс, и что взбалмошенный чхве бомгю стал для него одновременно и наказанием, и единственной просьбой у судьбы. второго раза между ними могло бы и не быть, а спихивать всё на «не суждено» было чересчур ложно и неправильно. бомгю снова обретает свой дом. чхве ёнджун — это совсем не о зданиях, не о зиме и не про утраченные слова. через пятнадцать минут, запыханный и с румяным замерзшим носом, гю снова находит его среди толпы, которая для него, как и все новости, давно утратила важность. глаза младшего искрят, будто драгоценный взгляд обрабатывают под высокими температурами, а его единственным ювелиром был ёнджун — возился с ним, как носятся только с тем, что действительно ценное. — ты бы мог предупредить! — легко бьёт по плечу старшего, как бы обижаясь. хочется обнять, но нельзя, будто сейчас из ниоткуда появится смотритель их выдуманного лувра и выпишет штраф за то, что позволил себе прикоснуться. — это почти сюрприз, ладно? ты не ждал меня? — ёнджун весь растрёпанный, заспанный чуть-чуть, наспех собранный и прилетевший к бомгю, потому что тот попросил этого. — ждал. и долго-долго. что для ёнджуна было трёхчасовой поездкой, то для гю, может, длиной чуть больше года, а может и несколько сотен дней блужданий сквозь отрицание, принятие и снова навязчивое отвержение, а потом уже и бороться бессмысленно — минутная слабость превратилась в то, что бомгю бесповоротно защищал и хранил. улица за улицей они болтают про всё и ни о чем, когда идут домой, не торопясь особо. хорошо внутри, спокойно обоим. — если ты ещё раз передразнишь мою часть, то я точно убью тебя! — тянет ладонь к лицу младшего, чтобы избежать нового кавера на любую из его партий, а уж бомгю себе в этом не откажет. — ты весь замёрз, пойдём быстрее. после короткого касания щеки парня вспыхнули розовым, ссылаясь на холодную погоду, но ёнджун, на самом деле, всё-всё понимает. — а вот возьму и замерзну тебе на зло, — чтобы где-то на ночном небесном своде, усыпанным звёздами, заскучала по нему одна яркая комета. чхве-старший отшучивается: — бомгю, не будь таким эгоистом. если ты тут замерзнешь, то нам придётся сместить всю композицию в хорео на одного, — ёнджун замечает возле себя пару горящих глаз, что с неподдельным удивлением наблюдают за каждым его движением, — ну, что ты смотришь? знаешь, сколько это работы прибавится сверху. бомгю важно надувает щёчки и молчит — жест недовольства, которым укалывается старший и в знак примирения заботливо треплет по макушке, пока темно-шоколадные волосы гю мягко скользят сквозь пальцы. сдаётся и продолжает: — шучу я! шучу, правда, не злись. — говорит уже потише, — не дам тебе замёрзнуть, конечно. разве зря я сюда приехал? отогреет и спасёт, а как ещё иначе? бомгю всё ещё молчит, когда они уже заходят в его дом — там до сих пор пусто и по-сумеречному мрачно. спустя какое-то время слышно, как вскипает вода в чайнике и как шумно сталкиваются две кружки с горячим чаем. — мне холодно. — что? — ты обещал, что не дашь замёрзнуть, — бомгю случайно находит в этом новый смысл, а всё его междустрочное во власти ёнджуна. ёнджун впечатывается глазами в спину бомгю, что увлечённо размешивал ложкой сахар, и было трудно прочитать его истинные эмоции: он взволнован? это сарказм? имеет ли для него это всё значение? парень слишком сомневался, чтобы действовать сгоряча, необдуманно, боялся, что напугает младшего или, что ещё хуже, тот сочтёт его за полного придурка и прекратит общение. думать и знать — разные вещи. ёнджун думает, что бомгю для него нечто больше, чем он себе представляет; думает, что понимает его, как любимое произведение — изучаешь каждую букву, каждый образ о нём, от одной строки к другой. но так ли это? что, если всё, о чем он знал, окажется шуткой? чхве ёнджун — это о тернистом пути, когда бомгю — его путеводная звезда. что, если это прямо сейчас станет ошибочным? ёнджун не отвечает — просто смотрит. они поднимаются наверх в успокаивающей сердечный ритм тишине, думая каждый о своём. или может их «своё» сейчас будто бы общее? — можем поиграть, — от апатично-дневного гю нет и следа, кажется, что парень забыл напрочь обо всём тревожном, — родители придут позже ужина, я им сказал о тебе. «да о тебе, ёнджун-хён, давно все знают». странно, думается, он и вправду сильно желал их встречи. ёнджун тихо смеётся, но всё равно произносит это вслух: — у тебя развиваются экстрасенсорные способности, — старший ставит кружки подальше на стол, возвращаясь к смирно стоящему бомгю, что по-прежнему не отводил взгляд, — меня не было, а ты уже всех предупредил. — я ждал, — повторяет снова. — на сколько дней задержишься в тэгу? — это уж тебе решать, — ён разрешает себе легко потрепать его по плечу, в то время как у чхве-младшего отнимает дыхание от любого прикосновения, — только смотри, чтобы мистер и миссис чхве не подумали, что я к ним с концами на содержание переехал. бомгю думает, что удивительно быстро и комната оживилась, и октябрьская непогода стала теплее, и сердце неустанно стучится об рёбра, так волнительно и долгожданно. — они только рады, расслабься, — улыбается. — ну, тогда я тебя, — обрывает на полуслове и шумно выдыхает, сокращая между ними шаткую дистанцию, — сейчас согрею. тёплые руки обхватывают парня, встречаясь где-то за спиной, с большой уверенностью: теперь-то ёнджун не сомневается, что между ними что-то происходило — медленно и осторожно, как на тонком льду, но они двигались навстречу по одной тропинке. бомгю тянет свои руки в ответ, смыкаясь на привлекательных линиях талии, — там, где для него тепло, где ждут и понимают без слов. он кладёт голову на чужое плечо и от неверия в произошедшее хочется, если честно, закричать, но даже его громкий голос не сможет перебить шумное сердцебиение — оно всё выдаёт без остатка. ёнджун что-то шепчет: мягко, сладко, обволакивающе, долетает до туманного разума его фраза «ты мне нравишься», и хочется, чтобы этот голос остался навсегда где-то внутри, как пластинка с музыкой; его запах въедается в кожу, бархатистость его ладоней и совсем не дружеская близость — с чхве ёнджуном всегда о цепкости, о привязанности и с нежностью. — эй, хён, когда ты успел стать таким ванильным? — бомгю прерывает объятия спустя несколько минут, внимательно разглядывая лицо ёнджуна — самое прелестное, между прочим. — когда какой-то небезразличный парень решил украсть мои выходные себе, — «и слава богу, что так вышло», оставляет в мыслях. — познакомишь с ним? я бы посоперничал, — «но не в этой жизни». чувства, что не требуют объяснения. — он не оставит тебе шансов, как и мне. ёнджун оставляет ладонь на щеке младшего, аккуратно притягивая его лицо к себе поближе, и заглядывает, казалось, глубже, чем можно увидеть человеческими глазами. такой красивый, такой понимающий и близкий. оставляет отпечаток своих пухлых губ на губах бомгю — тот лишь смущается и прикрывает веки, нагло тянется за новым поцелуем, как за лекарством. с ним так безопасно и правильно. у ёнджуна сердце не в порядке — все взгляды, поцелуи, невесомые касания и дразнящие комментарии — это всё принадлежит бомгю с отметкой «я тебя люблю». будь это не так, то не приехал бы, не мчал к нему из пустого сеула, не пообещал бы согреть, но он здесь — значит, не ошибся в своих чувствах. значит, бомгю не зря искал свой дом.