Часть 1
6 января 2022 г., 04:32
— Я делаю вам предложение, падре. И я прошу дать мне незамедлительный ответ.
— Для вас открыты все дороги Рима.
Вот истый римлянин — тоска исторического упадка во взгляде — с честью принимает оккупацию.
— Я пришлю за вами, никто не увидит нас вместе. И… я буду в штатском.
— Вы настаиваете.
Старый Рим, холодная брусчатка: город, сбитый на века.
— Только на неформальной встрече. Вы мне ничем не обязаны.
— Вы говорите так, будто у меня есть выбор.
Когда-то Германия была римской, теперь случилось наоборот — вот ирония высшего порядка.
— Отвечайте так, как будто выбор у вас есть.
— Вы торгуетесь?
Разве что бог остался прежним, как и человек бога.
— Я так воюю. Но я не воюю с вами.
И падре Антонелли поддался, как сама Италия, бедная Италия, торговавшая своими прелестями, податливая Италия, обезличенная при смерти, поруганная, изрытая бомбардировками не своей, но чужой войны, принятой не по своей воле на грудь — беспринципная, ничейная страна.
— Говорите откровенно — вы дома, я у вас в гостях, — подначивал его Каплер за ужином, говоря, безусловно, о Риме.
— Скольких человек вы убили? — глупо спрашивал падре, зараженный воинственной свободой и надеждой — в ожидании персональной амнистии Каплер мог трепетно согласиться на старую его мораль — на ту рухлядь, что нуждалась в религиозном охранении как минимум потому, что без религии осыпалась бы в прах; Каплер мог на нее согласиться.
— Ни одного. Я всего лишь отдаю приказы, которые получаю свыше, — персональная амнистия была отклонена. — Разве церковь не сжигала еретиков?
— Много веков назад — в дикие, варварские времена, — уступил падре невежливому наступлению.
— Когда она была молода и нуждалась в радикальных мерах, чтобы выжить.
— В радикальных мерах не может быть нужды.
— Значит, вы не одобряете те меры, на которые была вынуждена пойти ваша святая матерь — церковь?
— Вы не можете вешать на одного пастыря прорехи всей церкви, — снова поддался падре.
— Я и не пытаюсь, — красноречиво парировал Каплер.
Как падре Антонелли обязан был безраздельно владеть всеми частями души своей, так и служба Каплера обязывала его держать многочисленные свои замыслы под жестоким контролем.
— Времена меняются, — вяло отмахнулся падре. — Становятся гуманнее.
— А затем снова становятся жестоки.
— Это деградация нравов.
— Вы так считаете? Я знаю многих, кто трактует это определение ровно наоборот.
Каплер был безжалостен.
А в историческом центре Рима грудились статуи в таком обилии, что становились пошлостью, сплошной вульгарной пошлостью — чем не деградация нравов тысячелетней давности…
— Человечество не уйдет дальше пещер, пока не избавится от жестокости.
— Путем принятия Христа, я полагаю, — Каплер шутил мрачно и совершенно серьезно. — Но храмы, возведенные богам войны, не похожи на пещеры.
— Да, они похожи на дьявольские алтари для жертвоприношений! — с усилием ужасался падре в ответ. Тоже совершенно серьезно.
— Если так, то у дьявола определенно есть чувство прекрасного.
— Я не удивлен тем, что вы видите в нем что-то привлекательное.
Пятнадцать лет прошло с примирения Рима и Ватикана, всего девять исполнилось союзу Рима с Германией; все еще зыбко, едва-едва, и еще взбудоражена страна, и нить готова порваться, чтобы вновь поднял ее ветер перемен и отнес бог весть куда — прочь от нынешних союзов и связей, прочь от всего, что держит ее сейчас; только так и останется вечный город Рим — беспринципный, ничейный город пережевывает диктатуру и новые империи.
Политические причуды — улики на теле умерщвленной Италии: скроят по новой, и украденным у богов огнем переродится она, обновленная, зацветет краше прежнего и будет благоухать всеми веками своей жизни, пока снова не погибнет от рук подонков патриотов.
— Со мной столько сложностей — обхаживания, заботы о конфиденциальности, формальности: вы знаете, что я не сдамся быстро, — падре ведь не из неженок, он все понимает. И Каплер понимает тоже:
— Я немного старомоден
— Для этого вы могли снять мальчика. Миловидного, с нежной кожей, гибким телом — такими полны улицы. Вы обращали внимание? Они как дикие кошки снуют по переулкам и прячутся в тени, — падре Антонелли видел, что Каплер слушает с интересом.
И однажды он увидел падре с двумя мальчиками, он увидел их в тот же вечер, когда падре провожал его — вдруг отчетливо и ясно увидел, что тот не врал, что он знал, о чем говорит, увидел и едва заметно улыбнулся.
— Я не хочу мальчика… — говорил Каплер, когда они вставали из-за стола, и договаривал на улице: — …я хочу вас.
— Хотите меня упаковать, как Мазаччо? — поддел падре уже в машине,
— Хочу, чтобы вы разделись, — цеплялся Каплер в здании института реставрации.
— Мне есть, что показать вам, — падре уклоняется за фреской, падре приходится делать то, чего от него хотят, Каплер интересуется:
— Это нужно обработать?
— О чем вы?
— О реставрации.
— Да, безусловно.
— Приступайте.
— Прямо сейчас?
— Да. Я хочу видеть вас за работой, — Каплер увидел, как растерянно падре хватает кисть, как нацепляет очки, как профессионально оглядывает фреску — увидел и сразу же прервал его, перехватил руки, задушил кисть, чтоб собственноручно подрисовать поцелуями румянец на чужие щеки, а потом сказать: — это любопытно.
— Это непредвиденность, — оправдывался падре Антонелли, уже распятый на полу.
— Не сомневаюсь, падре. Но вы сдались мне. Вам нравится форма?
— Ничуть. Она меня отвращает. Мне нравится человек под ней.
— Я думал, что хорошо спрятал его.
— Не для меня. Вы удивлены?
— Ничуть. Мне любопытно, как далеко я могу продвинуться в ваших интересах.
— Вы будете удивлены. Я вижу, что вы хороший человек.
— И верите, что сможете изменить мир через меня?
— Вас было бы достаточно — вы уже меня слушаете.
— Да. Вы верите в те вещи, в которые, возможно, хотел бы верить я.
— Или вы верили. Верили, но забыли.
— Перестаньте разглядывать меня, как свою фреску, падре, — Каплер глядит на него с полуулыбкой, Каплер потягивается, не зевает.
— Вас мог бы написать Мантенья с его… жёсткой манерой, — падре Антонелли оглядывает так же, как смотрел на фреску — уже без кисти и очков. — Или Гирландайо — он был сентиментален и охоч до сделок, прям как вы.
— У вас поразительно чуткий глаз. Прежде я считал себя лишь человеком.
— Только не влюбитесь.
— Влюбляться не входит в мои обязанности.
— Тогда никто не поможет вам. Даже бог.
— Я хорошо делаю свою работу.
Падре издалека глядел, как Каплер восходит на паперть отделения полиции и думал о своем — о непременно религиозном и правильном.
— Похоже, я все-таки влюбляюсь в вас вопреки своему желанию этого не делать.
— Каплер, вы жульничаете.
— Пусть так. А что ещё остаётся? Покажите мне кусочек падре Антонелли который я ещё не видел дайте мне ту вашу часть которую я ещё не целовал.
И потом в в закрытом палаццо, чудом уцелевшем в вечно умирающем городе, пылающем, грубом, остром, Каплер говорил:
— Раздвиньте ноги и наслаждайтесь видом, падре. Разве не превосходно? Только взгляните на собор Святого Петра в лучах заката. Он прекрасен, — говорил глубоко дыша.
— Очень, — сдавленно отвечал падре, — но отсюда вы его не увидите, сеньор полковник.
Бокал с недопитым вином упал с аркады сбитый и разбился звонко: балансировка на узком карнизе между опорой и падением на тонкой ножке, пока рубином плескалось красное вино внутри, а затем — апоплексическим ударом стукнуло и разлилось, дугой бесконечно летело в лучах света и ударилось о каменные плиты, окропив землю старше Христа, как напрасно пролитой кровью.
— Пройдемте во внутренний дворик — там сохранился чудный сад.
И они, наполненные пульсирующей кровью, благотворительным пылом и плотским ароматом увядания занимались будничными своими делами, служа каждый свою службу. Обнажённые, слишком обнажённые.
Пока ворчащий механизм политических неудач где-то там, наверху, раскладывал пасьянс.
— Меня не беспокоят отрицательные стороны, меня беспокоят положительные, — говорил падре о каплеровской службе.
— Вы религиозный человек, а я всего лишь солдат, — отвечал тот ему, принимая во внимание, сетуя, едва-едва.
Закипающий залив соленого теплого моря, обагренный истомой и жаром — жестокое и счастливое мучение, вожделение, абсолютное блаженство.
— Я не люблю безопытных юнцов, они ничего не могут предложить, кроме своих тел. Меня привлекает скорее диалог двух стареющих мужчин, — стареющих, довольных и не изводимых чувствами мужчин.
Аромат солнечного света — такой ни с чем не спутаешь, это аромат милетского счастья, — прожилки мрамора на площадях, до приторности беспечные гражданские, карабинеры в неизбежно итальянском виде вперемежку с соглядатаями в штатском — не попасть под взгляд неитальянского происхождения, взгляд предельно свой и смертоносный; взгляды имели на примете изъян, послужные списки и дотошное наитие на непечатные подробности натянутой связи. А не притронувшийся к кормушке СС падре об этом даже не подозревал.
И легкий недосмотр превращался уже в целое событие, именуемое счастливым случаем — любой имеет право на такой случай, но всего на один. Злоупотреблять не рекомендуется.
А Каплер говорил:
— Я нашел что-то, что я не могу купить, и я рад этому.
Со свойственным ему рвением к максимальной для себя выгоде.
Итальянский роман с Германией начался с 1936 года — после поддержки в рухнувшей Испании, — и Германии пришлось перекочевать в этот край; потрепанная страна, лихорадочно забытая история прежних склок, накал; исчерпанное мужество, гулкие недомолвки, подробности; национальная сердечность, назойливый союз. Разочарование.
Исполненный было замысел перебрасывался на иное, еще неведомое, и наизнанку наигранный террор выл диким зверем. Вместимость времени поражала; грохочущий век, гремучий, а в нем — Рим. Преступно эстетствующий город.
— Каплер, вы в своем уме? — смертельно ужасался падре.
Каплер констатировал:
— Война идет, падре.
Война шла.
