Дельфины тоже тонут

                    — Эй, Ирука, неужели ты наконец сдал?       Ирука кивает, провожая взглядом троицу бывших одногруппников, поправляет хитай-атэ на лбу. На самом деле он уже не надеялся, что станет чуунином. Несмотря на всё мастерство, сдать экзамен удалось только с третьего раза. Все друзья повысили свой ранг ещё в двенадцать, Ируке неделю назад исполнилось шестнадцать. Будь на его месте кто-то менее упорный, так и остался бы генином до конца жизни. Бегал бы по Конохе, отлавливая кошек и собак, помогая таскать покупки старушкам и пропалывая чужие огороды. Не то чтобы Ирука стыдится этой работы, но прежде всего он всё-таки шиноби, и теперь наконец сможет ходить на сложные и опасные миссии и приносить реальную пользу деревне.       На самом деле есть ещё одна причина, по которой Ирука хочет стать лучше. Какаши Хатаке. Девятнадцатилетний гений, о котором говорят либо со страхом, либо с восторгом. Легендарный Копирующий ниндзя, Шаринган Какаши — его слава бежит впереди его тени. Ирука восхищается Какаши, не может иначе: в пять лет он закончил Академию, в шесть стал чуунином, а высший ранг джоунина получил в двенадцать. Хотя Какаши служит в АНБУ и узнать о его миссиях невозможно, Ирука представляет, как он ежедневно рискует жизнью ради Конохи, беспощадно истребляя врагов.       Для Ируки Какаши не просто гений — божество, которое озаряет мир своим присутствием. Когда он проходит мимо, Ирука тянется к нему, сцепляет руки в замок за спиной, чтобы не взмахнуть, не поздороваться. Знает — скорее всего Какаши даже не заметит его, как всегда погруженный в себя и свои мысли. Он много раз видел, как Гай, Куренай и Асума звали присоединиться и пропустить пару-тройку бутылок саке. Но даже на них Какаши никогда не смотрит. Многие считают его высокомерным засранцем, зацикленным на службе. Ирука не может с этим согласиться. Чувствует — за отстранённостью и вечным молчанием скрывается что-то мрачное. История, которой Какаши никогда не поделится. Уж точно не с ним, робким мальчишкой, который только и может что глазеть из-за угла, провожая высокую фигуру в чёрной маске.       Совсем недавно Ирука стал ловить себя на новых, волнующих мыслях, от которых краснеют уши и шея, а внизу живота становится горячо. Он хочет узнать, действительно ли вечно взъерошенные пепельные волосы жесткие? Представляет, как изгибаются в улыбке губы на скрытом тканью лице. Иногда ощущает прикосновение мозолистых длинных пальцев к спине, слышит приглушённый хриплый голос. От этих мыслей Ируку бросает в пот, поэтому он позволяет себе мечтать, лишь оставшись наедине в своей небольшой квартире. Здесь мечты обретают чёткость, форму. Здесь Ирука может представлять, как опускается перед ним на колени и смотрит прямо в глаза.       Во рту пересыхает, рука сама ложится на член, поглаживает сквозь ткань. В голове шумит чужое дыхание, перед внутренним взором плоский живот, светлая полоска волос. Лёгкие печёт. Ирука выдыхает, спускает штаны и прислоняется к стене. Сплёвывает на ладонь, крепко обхватывает себя и приглушенно стонет. О, да, он бы взял его в рот так глубоко, как только сможет. Облизал бы головку, спустился ниже, к мошонке. Поочерёдно вобрал бы в рот яички, слушая, как вечно невозмутимый Какаши теряет голову. Дыхание сбивается, поверхностное, шумное. Ладонь скользит по члену, и Ирука крепко жмурится, представляя чужой вкус на губах, лихорадочно облизывается и с тихим стоном спускает. Потом ещё долго стоит в полумраке, пытаясь отдышаться. Горько улыбается и идёт в ванную.       Всякий раз, когда он видит Какаши после, кажется, будто у них одна общая тайна на двоих.                     Шрам, пересекающий переносицу, портит не только внешний вид, но и настроение, поэтому Ирука не слишком любит смотреться в зеркало. Собрав мягкие каштановые волосы в хвост, он затягивает узел хитай-атэ, поправляет протектор и кивает. Возможно, шрам не так уж и плох. Возможно, он даже придаёт солидности. Учитель в Академии — работа мечты. Ирука рад, что Третий Хокаге доверил ему такую важную должность в восемнадцать лет. Сегодня первый день, Ирука волнуется, но знает — справится. Раз сам Сарутоби-сама верит в него, всё обязательно получится. Времени ещё много, солнце даже не поднялось из-за скалы Хокаге, но от волнения вообще не удалось уснуть.       Тихо выскользнув за дверь, Ирука выходит на улицу. Улицы теряются в тумане, Коноха спит, и только патруль смазанными тенями скользит по крышам. Терпко пахнет хризантемами, сладковато — мусором из небольшой свалки за углом. На сандалиях оседают капли воды, а туман кажется липкой паутиной. Ирука не спешит, идёт привычной дорогой через деревню и спустя полчаса добирается до места. На кладбище туман расползается ещё больше, прячет бесконечные ряды надгробий в молочной мгле. Шагов не слышно, они теряются в гулкой тишине. Кенотаф выплывает кровавой каменной каплей: навечно застывшее пламя. Вечная память о тех, кто отдал свои жизни ради Воли Огня. Ирука спешит к нему, чтобы рассказать родителям о назначении. Поделиться успехом. Представить, что они гордятся сыном. Но у кенотафа кто-то стоит, ссутулив плечи и спрятав руки в карманы, поэтому Ирука замедляет шаг, пока окончательно не останавливается, узнав раннего посетителя.       Какаши стоит, низко склонив голову, согнув одну ногу в колене. На обнажённых плечах блестят капли воды, металлические пластины, скрывающие предплечья, покрыты бурыми разводами. Ирука забывает, как дышать, рассматривая, замечая глубокую царапину на шее, распоровшую маску, тёмные пряди в пепельных волосах. Какаши пахнет кровью, потом и болью, и первый порыв — отвести его в больницу, Ирука гасит усилием воли. Просто тихо стоит рядом, только вместо кенотафа смотрит на Какаши. Текут минуты, становится светлее, туман распадается на длинные пряди. Наконец Какаши выпрямляется, расправляет плечи, ведёт головой и поворачивается. Ируке хочется провалиться сквозь землю. Он чувствует, как краснеет, и не может произнести ни слова — язык распух и прилип к нёбу.       — Йо, — тихо говорит Какаши. Его голос глубокий, чистый, Ирука слышит его впервые.       — Простите, что помешал, — мямлит он, неловко улыбаясь. — Я Ирука Умино.       — Я знаю. — Какаши кивает, не скрываясь рассматривает его, склонив голову набок. Солнце наконец встаёт над горой, отражается в металлической броне на груди. Ирука только сейчас замечает рукоять меча, торчащую из-за спины. Какаши медленно обходит его и собирается уйти, когда Ирука, наконец, отмирает.       — А откуда вы меня знаете?       — Я знаю всех шиноби Конохи, это моя обязанность, — не оборачиваясь, сухо отвечает Какаши и уходит. Ирука выдыхает, смотрит на свои руки — пальцы мелко дрожат. Впервые он был так близко. Впервые получил возможность рассмотреть его лицо, точнее, ту часть, что не скрыта маской и спущенным на левый глаз хитай-атэ. Какаши двадцать два, но Ируке кажется, что он гораздо старше, и дело совсем не во внешности.       Снова вспомнить их встречу во всех подробностях Ируке удаётся лишь к вечеру. День пролетает, занятый учениками, к вечеру голова гудит от их криков и смеха, но Ирука счастлив. Сегодня сбылись две его мечты. Он ложится и прикрывает глаза, вспоминая широкие плечи, красную вязь татуировки АНБУ, тонкую полоску кожи, виднеющуюся в разрыве маски на шее. Беспокоиться за такого шиноби, как Какаши, глупо, но Ирука переживает.       Теперь эти переживания с ним постоянно, когда Какаши уходит на миссии. Ирука выдыхает лишь когда видит молчаливую фигуру, неспешно бредущую по улице. Значит, живой. Спустя год он всё ещё бережно хранит воспоминание о единственной встрече и разговоре, который даже назвать таковым сложно. Гай и Асума, с которыми Ирука познакомился, знают о Какаши больше, но ничего не говорят. Только вздыхают, стоит коснуться этой темы. Лишь однажды Гай заплетающимся языком тянет:       — Какаши слишком погряз во тьме. Не знаю, сможем ли мы его вытащить.       Эти слова пугают. Ирука знает, слышал не раз, что Какаши — безжалостный убийца. Что он не оставляет после себя никого живого. Что ведёт допросы со стопроцентной эффективностью прямо на поле боя и не гнушается пыток. И что берётся за миссии ранга А и S без малейших раздумий. Редко шепотом среди шиноби проносится короткое: самоубийца.       Два следующих года Ирука живёт в вечном страхе. Отвлекается на уроках, заботится об учениках, искренне любит их, отдаёт всего себя. А дома считает часы до утра, чтобы снова вернуться. Внутри пустота смешивается с ядовитой лихорадкой волнения, Ирука боится спать. Во снах он постоянно видит мёртвого Какаши. Его приносят в Коноху, окровавленного, уже бездыханного. Он находит его в лесу, и Какаши умирает у него на руках. АНБУ возвращаются с миссии и докладывают о потерях. Имя Какаши на кенотафе. Из этих кошмаров Ирука выплывает тяжело, неохотно. Просыпается всегда мокрый от пота, с гулко колотящимся сердцем. Но бывают и другие сны, из которых не хочется выплывать. Они пронизаны надеждой. Эти сны приходят только когда Какаши вновь появляется в деревне.       Какаши нет уже три месяца. Гай и Асума не скрывают беспокойства, Ирука жадно ловит обрывки их разговора, улыбка застыла на лице, губы замёрзли. Миссия должна была завершиться две недели назад, но никаких вестей до сих пор нет. К Гаю и Асуме присоединяется Куренай. Она садится тихо, смотрит с надеждой, но Асума молча качает головой и тяжело вздыхает.       Холод пронизывает, сворачивается в желудке. Ируку трясёт, всё плывёт перед глазами. Он смахивает выступившие слёзы, спешит уйти, закрыться дома, собраться. Собрать себя, чтобы завтра вновь идти в Академию и не думать о том, что, возможно, навсегда потерял часть сердца.       Коноха одевается в розовый, лепестки кружат в воздухе, ложатся ароматными сугробами под ноги. Ирука выходит из Академии, на ходу прощаясь с задержавшимися учениками, тепло улыбается им, думая, что вскоре выпустит свой первый курс. Дети не думают о смерти. Не думают о том, что учатся убивать. Ирука не говорит об этом, у него другие задачи, но иногда в солнечном сплетении тоскливо ноет.       Солнце уже тёплое, и в пыли купается стайка воробьёв, расправляя крылья. Ирука смотрит на них, не переставая улыбаться, думая об учениках, когда на землю падает тень. Какаши проходит мимо, на расстоянии вытянутой руки, не замечая ничего вокруг. А у Ируки от счастья кружится голова, и сердце становится в два раза больше. Он идёт следом, не думая, просто чтобы убедиться — это не иллюзия. Настоящий, живой Какаши, идущий по улице с таким видом, словно не отсутствовал пять месяцев. Ирука не думает, как выглядит со стороны, наверное, как собачка на привязи, про которую забыл хозяин. Какаши сворачивает к баням, а у Ируки сердце бьётся уже в горле.       Он выжидает несколько минут, прежде чем войти. Расплачивается, с приятной улыбкой уточняя, куда именно пошёл его друг. Несколько раз порывается войти, но мнется, теряясь от собственной наглости. Наконец, набравшись решимости, заходит в пропитанное душистым паром помещение, спешно раздевается, боясь передумать, и идёт дальше. Купальня пуста, из душевой доносится плеск. Какаши стоит спиной ко входу, тяжело опирается широко расставленными ладонями о стену. Его голова опущена, по спине хлещет вода, и дыхание перехватывает при виде шрамов, рассекающих гладкую кожу. Потрясённый Ирука смотрит на них, забывая, зачем пришёл, пока Какаши не двигается, будто позволяя собой любоваться.       Взгляд спускается ниже, к ямочкам над ягодицами. Скользит по ним, проходится по напряжённым ногам, на которых каждая мышца — произведение искусства. Внизу живота вспыхивает пламя, разносит жар по венам, заставляет ускориться сердце. Во рту пересыхает, Ирука сглатывает. Несмотря на духоту его потряхивает, ладони становятся ледяными. Резким движением руки Какаши перекрывает воду и оборачивается. Ирука едва удерживается от того, чтобы сложить печать и исчезнуть, когда натыкается на глубокий изучающий взгляд. Запоздало понимает: Какаши без маски. Левый глаз закрыт, его пересекает глубокий старый шрам. Нос прямой, ровный, тонкие губы слегка приоткрыты. Ируке кажется, что он сейчас потеряет сознание, когда жадный взгляд упирается в родинку на подбородке. Смотреть ниже страшно, поэтому Ирука поднимает глаза, даже не думая о том, как сейчас выглядит. Не думая, что Какаши прекрасно видна причина, по которой он стоит перед ним. Стоит во всех смыслах.       — Насмотрелся? — отстранённо интересуется Какаши.       — Я… вы… простите… — Ирука снова мямлит и в эту секунду ненавидит себя, свой язык, свои ноги, которые привели сюда.       — За что? — Какаши склоняет голову набок, уголок рта едва заметно приподнимается в призрачной насмешке. — Ты шёл за мной с Академии, значит, знал зачем.       — Я не думал, что вы пойдёте в баню.       Хочется стукнуть себя по голове, так, чтобы искры посыпались из глаз. Потому что глаза всё же косятся вниз, по груди, плоскому животу и полоске пепельных волос. Ещё немного, и у него кровь пойдёт носом. Ирука испуганно вскидывает глаза, почти сразу осознавая ошибку — при виде его лица пара капель всё-таки падает на кафельный пол.       — Ты не знал, что я пойду в баню, поэтому пришёл за мной?       Какаши уже не скрывает иронию, расправляя плечи, будто разом становясь выше. Дышать тяжело, Ирука чувствует, как слипаются лёгкие, как их начинает печь.       — Дыши, — коротко бросает Какаши. Ирука послушно вдыхает густой влажный воздух и, пропустив удар сердца, делает шаг навстречу.       — Вас долго не было, — замечает осторожно, уговаривая себя не смотреть вниз. Но смотреть в тёмно-серый глаз сложно — там слишком много тьмы, клубящейся в глубине зрачка. Ирука вдруг думает: а ведь он совершенно его не знает. Пришёл доверчивый, наивный, к элитному убийце. Кто знает, что вообще придёт ему в голову? Эти мысли проносятся молнией, запоздало напоминая о том, что это — родная Стихия Какаши. Если сейчас на кончиках его пальцев вспыхнут голубые разряды, живым он не выйдет.       — Хочешь о чём-то меня попросить? — снова говорит Какаши, прислоняясь к стене и скрещивая руки на груди. Одна нога сгибается в колене, и Ирука зачарованно следит за движением. Сглатывает, набираясь смелости, но говорит твёрдо, уверенно:       — Я хочу кое-что вам дать.       — Даже так? — Какаши приподнимает бровь, когда Ирука делает новый шаг, не сводя глаз с шеи. Какаши выше, но ненамного. А ещё одна из ключиц у него неровная — наверняка была сломана и неправильно срослась. Ирука тянется к ней, касается почти невесомо, ведёт по выступающей косточке и утыкается в яремную впадину. Какаши горячий, тепло его тела бьёт в раскрытую ладонь. Осмелев, Ирука кладёт обе ладони на грудь, кончиками пальцев очерчивает шрамы: кривые, идеально ровные, большие и маленькие. Выдыхает и вдруг накрывает губами сосок, обводит его языком. Волосы шевелит чужое дыхание, когда он целует второй сосок, спускаясь по животу к пупку. Ирука ведёт языком вниз, прихватывая губами кожу. Заводит руки за спину, поглаживает позвонки и наконец накрывает ягодицы, слабо сжимая. Глаза закрыты, дыхание напрочь сбилось, внутри пусто, сладко до одури.       Не встречая сопротивления, Ирука смелеет, жадно шарит по телу руками, целует, прикусывает, облизывает, опускаясь на колени. Большими пальцами поглаживает выступающие тазовые косточки, обводит косые мышцы и выдыхает, открывая глаза и глядя на член. Он возбужден лишь наполовину, но выглядит именно так, как Ирука себе представлял. Не сдержавшись, он целует головку и тут же вбирает её в рот. Пока член помещается в нём полностью, и Ирука жадно сосёт его, не выпуская, пока он окончательно не твердеет, едва входя на половину. Всё как в его мечтах, в самых горячих фантазиях, когда язык непрерывно скользит по гладкой горячей коже, обводит выступающие вены, спускается к мошонке. Ирука поднимает глаза и падает в горящий взгляд Какаши. Его руки висят вдоль тела, грудь тяжело поднимается, губы влажно блестят. Какаши вбирает нижнюю губу, проводит по ней зубами и кладёт ладонь на затылок Ируки, зарываясь в мягкие волосы.       Хочется коснуться себя, но вместо этого он бережно перебирает яички Какаши, снова заглатывает, втягивая щёки. Всё даже лучше, чем в мечтах: сбитые выдохи, движения бёдер навстречу, давление на затылок и чужие пальцы в волосах. Какаши держит его голову уже двумя руками, резко толкается, не сдерживаясь, не замечая, что Ирука порой давится, издавая булькающие звуки. Ему остаётся только вцепиться в бёдра и шумно дышать носом, чувствуя, что собственный член готов разорваться. Он возбуждён настолько, что становится больно, но вместе с тем по позвоночнику и мышцам ног и живота начинают проходить первые сладкие судороги. Какаши крепко стискивает хвост на затылке, коротко вскрикивает. Сперма выстреливает прямо в глотку, но Ирука и не думает отстраняться. Он крепче сжимает член губами, обхватывает, наконец, себя, два раза передёргивает и глухо мычит, кончая. Железная хватка на затылке ослабевает, Какаши отпускает его, дышит всё ещё тяжело, часто. Ирука медленно поднимается — самого всё ещё потряхивает. Хочется обнять его, поцеловать в шею, почувствовать его руки на себе, но что-то мешает. Какаши несколько секунд серьёзно смотрит, потом коротко выдыхает:       — Спасибо.       И уходит.       Ирука приходит в себя ещё несколько дней. Его ломает, крутит. При виде Какаши внутренности переворачиваются, сердце выскакивает из груди, а ладони становятся мокрыми. Время идёт, но всё остаётся по-прежнему. Словно их ничего не связывает. Какаши по-прежнему ходит мрачной тенью, Ирука по-прежнему следит за ним издалека. Спустя неделю Какаши уходит, а когда возвращается, Ирука находит его в тупиковой подворотне и снова опускается на колени.       Он понимает, что тонет без возможности выбраться, и всё равно с радостью открывает рот, чтобы набрать в лёгкие больше воды. Понимает, что влюбился, и что его чувства никому не нужны. Какаши не разговаривает с ним, не касается, разве что держит за голову иногда. Не смотрит в его сторону, когда они не одни, однако Ирука снова и снова идёт за ним, чувствуя, как натягивается поводок. Жизнь расчерчивается на серые и цветные полосы, в ней смещаются все приоритеты, остаётся только один — хоть ненадолго, но быть рядом с Какаши. Ируке больно смотреть на него, больно дышать, когда он рядом. Хочется забрать хоть часть той тьмы, что выжигает его душу, и он пытается единственным доступным способом. Смелеет, открывается, пытается вытянуть на разговор. И однажды Какаши оживает. Тихо усмехается, когда Ирука ворчит, отряхивая травинки с колен, но в этой насмешке слышится настоящее, живое тепло. А потом Какаши поднимает руку и мягко треплет его макушку, превращая и без того спутанные волосы в гнездо.       — Тебе идёт этот шрам, — говорит он в другой раз и проводит указательным пальцем по полоске, пересекающей переносицу.       Ирука чувствует себя настолько счастливым, что на глаза наворачиваются слёзы. Какаши больше не снимает перед ним маску, но постепенно начинает оттаивать.       Сегодня Какаши впервые подходит к нему на улице сам. Он прячет руки в карманах, поднимает глаза к небу и вздыхает.       — Я ушёл из АНБУ.       — Правда? — Ирука не скрывает радость, когда Какаши кивает.       — Теперь мы с тобой, кажется, коллеги, — глухо усмехается он, глядя на Ируку. — Я стал наставником генинов.       Ирука не может сдержать смех: слабо представляет Какаши в роли сенсея. Его опасения очень быстро подтверждаются, ни одна команда из тех, что ему назначают, не может пройти его проверку. Дети боятся, что их распределят к Какаши-сенсею, потому что он возвращает в Академию всех до единого. А потом Сарутоби-сама приводит в класс Ируки Наруто.       Сложно. Очень сложно нормально относиться к ребёнку, который послужил причиной гибели твоих родителей. Ирука растерян, а ещё — напуган. Наруто — сирота, такой же, как и Ирука, даже хуже — он своих родителей хотя бы знал. Наруто похож на него в детстве, также пытается выделиться, чтобы заметили и полюбили. Ирука теряется между желанием обнять его и сказать, что всё будет хорошо, и желанием попросить Хокаге забрать Наруто из его класса.       С Какаши они теперь почти не видятся, хотя он практически не покидает Коноху. Ируку всё чаще посещает мысль, что он начинает тяготиться их странными отношениями, больше похожими на симбиоз. И Ирука не знает, к какому виду его отнести: к паразитизму или же к комменсализму. О том, что хорошо может быть им обоим, вообще думать не получается. Да, Какаши стал более открытым, но он по-прежнему закрыт на сотню замков, когда дело касается личного. Да, он стал более разговорчив и охотно подходит на улице, иногда они даже могут выпить вместе, но чаще всего — в большой компании. И всё же он не делает ни одного шага навстречу, продолжая держать одному ему известную дистанцию.       Очередной выпуск генинов превращается в праздник для учителей, потому что сегодня они, наконец, выпустили Наруто. И хотя Ирука привязался к нему, как к младшему брату, в глубине души разделяет их восторг, потому что следить за Наруто и прикрывать его выходки всё это время приходилось именно ему. В свои двадцать три Ирука добился многого, и сегодня, среди друзей, он счастлив. Ровно до того момента, пока в баре не появился Какаши в окружении Гая, Асумы, Куренай и Анко. Они весело смеются, а Анко виснет на нём, прижимаясь пышной грудью к плечу.       Горячая волна проходит по всему телу. Ирука стискивает кулаки, лежащие на столе, глядя, как куноичи буквально заглядывает Какаши в рот. Вопрос об ориентации Какаши у Ируки никогда не стоял. Он привык считать его своим настолько, насколько вообще это возможно, но что, если всё это время у него были другие? Женщины, мужчины. Сколько их было всего? Почему за полтора года их исковерканных отношений он никогда не задавался этим, казалось бы, элементарным вопросом? Ирука чувствует себя обманутым, преданным. Словно его размазали, растёрли носком сандалии по дороге. Какаши откидывает голову назад и раскатисто смеётся над какой-то шуткой, а Анко кладёт голову на плечо и жарко шепчет что-то на ухо. У Ируки темнеет в глазах, в висках болезненно пульсирует, упрёки и обвинения стискивают глотку, оседают полынной горечью на губах. У него нет никакого права упрекать Какаши. Он никогда ничего не обещал, более того, всегда подчёркивал, что позволяет себя любить, не больше. Это Ирука придумал себе сказку и сам в неё поверил. Наверное, Какаши вообще не умеет любить, не умеет привязываться. Шум в голове становится таким сильным, что заглушает все звуки вокруг. Словно в тумане Ирука смотрит, как Какаши и Анко уходят. Тянется к бутылке пива, и та подрагивает в его руке.                     — Йо, Ирука!       Какаши перегородил проход, смотрит, тепло щуря глаз, а у Ируки снова сердце-предатель срывается на бег.       — Давно не виделись. Ты был занят?       Действительно, Ирука избегал Какаши больше месяца. Слышал, что ему досталась Седьмая команда, единственная, что смогла пройти проверку. Теперь он Какаши-сенсей и тренирует Наруто, Саске и Сакуру. Ирука рад и удивлён одновременно, ему так о многом хочется расспросить, но обида пустила корни, проросла ядовитым плющом. Упрёки никуда не делись, напротив, они увеличились. Но чем больше хочется упрекать, тем хуже чувствует себя Ирука. Жалкий. Он боится окончательно порвать с Какаши, хотя знает, что, скорее всего, рвать нечего. Боится, что Какаши удивится, вскинет бровь и поинтересуется, когда дал повод считать, будто принадлежит ему.       — Да, новый набор. — Ирука находит в себе силы улыбнуться. Посмотреть в глаза силы нет.       — Понимаю. — Какаши кивает, поворачивается боком, будто приглашает пройтись, и Ирука сдаётся. — Не представляю, как ты с ними управляешься, меня Седьмая команда сводит с ума.       Какаши достаёт из подсумка книжку в яркой обложке — недавняя привычка, которую Ирука считает издевательством. Над жителями Конохи и прежде всего над учениками, потому что только Какаши Хатаке может прилюдно читать порно в любое удобное время. Вот и сейчас он идёт, не глядя на дорогу, уткнувшись в книгу. И только спустя несколько шагов рассеянно спрашивает:       — Ты на меня за что-то злишься?       Ирука спотыкается — не ждал от Какаши такой прямоты. Глотает заготовленные упрёки, давится ими, кашляя.       — Нет, с чего ты взял. — Вторая улыбка уже искренняя, восторг распирает, подбрасывает, делая лёгким, как пёрышко. Какаши заметил. Спросил. Забеспокоился. У Ируки не было цели вывести его на разговор о чувствах, но что, если Какаши сам решит о них заговорить?.. Они подходят к парку, и Какаши садится на лавку, закидывая ногу на ногу. Ирука со вздохом садится рядом, не зная, с чего начать.       — Хм, — мычит Какаши, не отрываясь от книги, и кладёт руку на спинку, — полагаю, это связано с Анко. Ты расстроился?       Ируке хочется закатить глаза и зарычать. Хочется встряхнуть Какаши, заставить посмотреть на себя. Хочется крикнуть о своей любви. Вместо этого он пожимает плечами и продолжает молчать.       Какаши тяжело вздыхает, убирает роман и поворачивается к нему.       — Я понимаю, что ты чувствуешь. Стараюсь понять. Возможно, надо было сказать с самого начала, но я не думал, что для тебя это станет настолько серьёзно. — Какаши снова вздыхает, трёт переносицу, прежде чем посмотреть в глаза. — Я не умею любить, Ирука. То есть совсем не умею. Все, кто так или иначе становился мне дорог, умирали, и я понял, что проще жить без привязанностей. К тому же, — он усмехается, — я точно не тот человек, который заслуживает чьей-то любви.       — Это не так! — вырывается у Ируки, но Какаши качает головой, не желая слушать.       — Я знаю, о чём говорю, поверь.       — Тогда почему ты позволил мне… — Ируке не больно даже — пусто. Ответ неважен, как неважен был вопрос.       — Не знаю. — Какаши отводит глаза, чешет затылок, ероша волосы. — Ты был… — тихий смешок, — настойчив. Я бы даже сказал: очень настойчив.       — И ты всегда идёшь навстречу тому, кто… настойчив?       — Нет. Не всегда. Можно сказать — ты выбрал удачное время.       — А теперь моё время закончилось?       Какаши пристально смотрит на него и долго молчит. Очень долго. Ирука надеется, что не выглядит, как щенок, умоляющий хозяина его погладить.       — Я не хотел причинять тебе боль, — наконец отвечает он. — Понимаю, что ты не можешь приказать себе не любить, но не хочу давать ложные надежды. Реши для себя сам, чего ты хочешь, просто знай, что большего я никогда не смогу предложить.       Конечно, он прав во всём — Ирука пытается убедить себя снова и снова, отстраняясь от Какаши. Стараясь не вспыхивать каждый раз при встрече, не думать о том, что между ними было. Он прячет свою любовь в самый дальний угол души, достаёт редко, сжимаясь от боли. Ведёт себя с ним, как с другом, чтобы просто быть рядом. Понимание того, что стоит лишь предложить, и Какаши скорее всего не откажется, бьёт наотмашь каждый раз, когда Ирука думает об этом. О редкой, украденной близости, в которой один любит, а второй позволяет себя любить.       Проходит ещё четыре года, за которые дружба становится крепче, а любовь — сильнее. Иногда Ируке хочется упасть на колени, обнять его ноги и молить о том, чтобы не прогонял. Иногда хочется, чтобы Какаши ушёл из Конохи и никогда не возвращался. Не погиб, просто переехал. Навсегда. И всё же Ирука не может его обвинять, не может ненавидеть. Зато восхищается по-прежнему, и по-прежнему дрочит на него в темноте своей комнаты.                     Четвёртая Мировая Война Шиноби приходит на порог внезапно. Какаши назначен командиром Третьей дивизии и на утро отбывает на фронт, Ирука в составе отряда отплывает вместе с Наруто. Вечер перед отправлением тихий. Шиноби готовятся к войне и смерти, гражданские к переменам. И тоже к смерти, только близких и родных. Ирука не был на войне, но знает, как она меняет людей. Он не боится за себя, путь ниндзя всегда приводит к одному концу. Но он боится за своих выпускников, большинство из которых погибнет. За друзей, с которыми сегодня попрощался, как в последний раз. Ноги сами ведут к небольшому дому, мимо которого он ходил столько лет, с надеждой заглядывая в зашторенные окна. Сомнений больше нет, и Ируке всё равно, что будущего тоже может не быть. Он уверенно стучит в дверь, ждёт, прислушиваясь к тишине. Какаши открывает почти сразу. Молча сторонится, пропуская внутрь, проходит следом, пряча руки в карманах. Собранный рюкзак Ирука замечает сразу. В комнате пахнет оружейным маслом и железом, стопки взрывных печатей аккуратно сложены на кухонном столе.       — Я пришёл попрощаться, — говорит Ирука очевидную вещь. Разворачивается, подходит к Какаши и тянет вниз его маску. — Ты сказал, что я должен сам решить, чего хочу. И сегодня я хочу тебя.       Его губы действительно мягкие. Ирука целует сразу жадно, вжимаясь в них. Какаши хмыкает, кладёт руки на плечи и отстраняет его.       — Подожди, — он улыбается, а у Ируки от этой улыбки в желудке роятся бабочки, а кровь снова собирается хлынуть из носа. — Ты никогда не целовался?       — Заметно? — Ирука смущается и краснеет. Какаши тяжело вздыхает, ерошит волосы на затылке. Потом, словно приняв решение, склоняется к нему и прихватывает нижнюю губу. Медленно отпускает, целует верхнюю, придерживая за затылок, поворачивая голову под нужным углом. Ирука тает, чувствует себя желе, которое вот-вот стечёт ему под ноги. Робко смыкает руки вокруг его шеи, касается волос. Они жесткие, густые, так и манят зарыться. Какаши целует неторопливо, пробуя его на вкус, позволяя привыкнуть. Обводит кончиком языка контур, целует снова, влажно, усиливая напор. Ирука стонет прямо в раскрытый рот, когда их языки соприкасаются. Обнимает крепче, рвано выдыхает, запрокидывая голову, когда Какаши отрывается от его губ и выцеловывает линию челюсти, спускаясь к шее. Вновь возвращается к губам, и Ирука откликается с неожиданной жадностью, спуская одну руку от затылка по спине. Крепко сжимает ягодицу, тянет его на себя, снова стонет, чувствуя, как соприкасаются сквозь одежду их эрегированные члены.       — Ты уверен, что хочешь именно этого?       Взгляд Какаши перебегает от губ к глазам и обратно. Тяжелое дыхание смешивается, и губы снова тянутся друг к другу.       — Да, — наконец выдыхает Ирука и снова краснеет. — Я подготовился. И… — он отводит глаза и сдавленно шепчет: — даже смазку взял.       Какаши издаёт нечленораздельный звук, больше похожий на смешок, и качает головой.       — Ты не устаёшь меня удивлять, Ирука Умино.       В комнате темно, но Ирука, не спрашивая разрешения, включает ночник, стоящий на тумбочке у кровати, ставит рядом смазку. До сих пор не верится, что это происходит на самом деле. От волнения холодеют кончики пальцев, но когда Какаши подходит со спины и обводит лопатки, все мысли пропадают. Его руки как всегда горячие, прожигают сквозь ткань форменной водолазки. Ирука невольно выгибается, под кожей ворох колких мурашек, внизу живота разливается тяжесть. Какаши толком ещё ничего не сделал, а он уже на пределе. Длинные пальцы ложатся на живот, Ирука следит за их движениями, вздрагивая от прикосновений. И шумно выдыхает, когда они ныряют под водолазку, оставляя ожоги на коже. Какаши тянет ткань вверх, Ирука послушно поднимает руки, позволяя себя раздеть, отстранённо прислушивается к шуму за спиной. Несдержанно ахает, когда спины касается обнажённая грудь.       Руки снова взлетают вверх, Ирука зарывается в волосы на затылке Какаши, тянет его голову к своей, впивается в губы, пока он гладит, не переставая, грудь, рёбра, живот. Сминает кожу, заставляя плавиться, таять горячим воском. Какаши трётся об него, несдержанно выдыхает и вдруг резко разворачивает, снова впиваясь в губы, удерживая голову за виски обеими руками. Ирука понимает без слов: тут же тянется к его штанам, ловко расстёгивает и запускает руку в трусы. Горячий гладкий член, изученный до самой крохотной неровности, скользит по руке. Какаши толкается в раскрытую ладонь, не отрываясь от губ, и делает шаг, заставляя отступить к кровати. Ирука падает на покрывало, дрожит, приподнимая бёдра, помогая себя раздеть. Смотрит, как раздевается Какаши, замечает несколько новых шрамов, некоторые из них ещё не успели побелеть.       Какаши опускается на колени между широко разведённых ног, выдавливает смазку на пальцы и смотрит с неожиданной серьёзностью.       — Ты всё ещё можешь отказаться.       — Ещё раз это услышу — точно откажусь, — задыхаясь, шепчет Ирука.       Прикосновение холодных пальцев к сфинктеру заставляет вздрогнуть. Поглаживания медленные, почти ленивые в противовес движению ладони, скользящей по члену. Какаши гладит нежную кожу между анусом и мошонкой, пальцы постоянно соскальзывают вниз, но не давят, просто гладят. Ирука чувствует, как поджимаются яички, сдавленно стонет, пытаясь остановить подступающий оргазм, но в паху тяжело, горячо, а от нетерпения поджимаются мышцы внизу живота. Какаши плавно надавливает, проталкивая указательный палец внутрь, и наслаждение отступает.       Ирука не раз делал так, когда дрочил. Но собственный палец не сравнится с чужим. С принадлежащим Какаши. Он добавляет смазку, круговыми движениями водит почти у входа, расслабляя мышцы. И вдруг проталкивает палец глубже, сгибает и ведёт костяшкой вдоль прохода. Ирука выгибается, стонет протяжно. В голове пусто, по телу пробегают разряды тока, вспышки усиливаются с каждым новым прикосновением. Какаши дышит тяжело, громко. Смотрит на него, на свою руку, сипло шепчет:       — Согни колени.       Ирука послушно поднимает ноги, сгибает в коленях и замирает. Чувствует давление, болезненное, непривычное. Хочет отодвинуться, но уговаривает себя оставаться на месте. На лбу Какаши блестят капли пота, губы стиснуты в тонкую линию, сосредоточенный взгляд скользит по лицу. Давление становится сильнее, Ируке кажется, что его сейчас разорвёт пополам, анус печёт так, что впору прикладывать лёд. Скрипнув зубами, Какаши выдавливает смазку на свой член, размазывает вокруг и снова осторожно двигается.       Время для Ируки растянулось в бесконечность. Он крепко обхватывает запястья Какаши, опирающегося на руки по обе стороны от его головы, и закрывает глаза, задерживая дыхание.       — Дыши, — командует Какаши, двигая бёдрами, входя глубже. — Ты слышишь меня, Ирука? Дыши.       Ирука послушно дышит, медленный вдох носом, протяжный выдох ртом. Постепенно расслабляется, хотя внутри всё равно печёт. Какаши просовывает руку под спину, приподнимает за поясницу и сам садится на пятки, меняя угол. Делает пробное движение и довольно мычит, глядя, как расслабляется лицо Ируки. Склоняется к нему, целует приоткрытые губы, оттягивает нижнюю и осторожно прикусывает, плавным движением входя до конца. Позволяет привыкнуть, не двигается, но Ирука чувствует, как он дрожит. Открывает глаза, смотрит — Какаши так близко, что можно рассмотреть каждую шероховатость на шраме. Дыхание у него сухое, горячее, а шея напряжена так, что кажется — вены могут лопнуть в любую секунду. Ирука поводит бёдрами, давая понять, что можно двигаться, и сам начинает подстраиваться под размеренный темп.       Какаши обхватывает его член, водит по нему в одном ритме с толчками, постепенно сжимает ладонь сильнее, ускоряется, срываясь на тихие стоны. Ирука закидывает ногу ему за спину, комкает подушку над головой, захлёбываясь в ощущениях. Пытается смотреть на Какаши, но глаза постоянно закатываются, а мысли путаются. Остаются только стоны, желание стать ещё ближе, желание молить, чтобы он не останавливался. Какаши окончательно отпускает себя. Крепко обхватывает его бёдра, насаживает на себя, запрокинув голову. Ирука скользит по покрывалу, коротко вскрикивает, дрочит себе, чувствуя, что Какаши уже на пределе. И всё равно кончает первым, выталкивая его имя из груди. Какаши засаживает резким, длинным движением, вжимается в него, крупно вздрагивает. Смахивает пот со лба тыльной стороной ладони и снова склоняется, чтобы поцеловать. Плавно выходит — Ирука чувствует горячую сперму, вытекающую на простыню.       Какаши нехотя поднимается, скрывается в ванной и через несколько секунд и шум воды возвращается с полотенцем. Вытирает Ируке живот, водит между ягодиц, обтирает член. И вдруг улыбается задорной мальчишеской улыбкой.       — Не думал, что буду у тебя первым.       Ирука пожимает плечами — для него он всегда был первым и единственным.       Задерживаться у Какаши нельзя — обоим надо выспаться перед дорогой. Но на пороге Ирука позволяет себе поцеловать его, и Какаши не сопротивляется, только отстраняется первым.       — Увидимся, — тихо и серьёзно говорит он. Ирука кивает и растворяется в темноте.                     Война завершена, и хотя Альянс шиноби победил, радости от этой победы мало. Ирука, как и все в мире, был погружён в Цукуёми, грезил наяву и в этих грёзах жил с Какаши. После того, как Цукуёми было развеяно, тысячи людей проснулись с теми же, что у Ируки, мыслями — лучше бы мы остались там. В идеальном мире, где сбываются все желания. Ирука потерян и растерян, понимая, что сон, в котором у него прошло несколько лет, длился лишь несколько дней, а может, часов. В груди осталась зияющая дыра, которую можно заполнить только одним способом — увидеть Какаши, сказать, что хочет быть рядом.       Ирука узнаёт, что Какаши, Наруто, Саске и Сакура — единственные, кто не попал под мощное гендюзцу, спустя неделю после победы. Значит, он остался в трезвом уме, не жил в выдуманном мире и теперь не мучается от ощущения нереальности происходящего. Ирука знает, что Какаши в больнице, и спешит к нему, пытаясь собрать воедино заготовленные фразы. Представляет, что найдёт его в кровати, но случайно натыкается в саду на заднем дворе. Открывает рот, чтобы позвать и медленно его закрывает, цепенея. Какаши изменился, он совершенно другой, не тот, что был во сне. Не тот, что был до него. Оба глаза у него теперь тёмно-серые, и нет необходимости закрывать Шаринган повязкой. Но дело даже не в них, точнее, не совсем в них — во взгляде. Тоска, с которой он смотрит куда-то перед собой, пробирает до костей. Тоска, безнадёжность и глухая боль. Не дыша, Ирука следит за его взглядом и падает с обрыва в пропасть.       Сакура. Ученица Какаши, превратившаяся в красивую девушку. Сильную девушку. Героиня войны, которую теперь знает вся Коноха. Вот она склоняется над кустом, обрывает листья, складывая в корзину, и взгляд Какаши скользит по ней, следит за каждым движением. Сакура выпрямляется, убирает волосы, упавшие на глаза и поворачивается. Хмурит тонкие розовые брови и кричит укоризненно:       — Я же сказала вам не вставать с постели!       — Прости, Сакура, — в голосе Какаши звучит улыбка. — Просто я устал в ней лежать.       Сакура что-то бурчит себе под нос, подходя ближе, хватает Какаши за локоть и решительно тянет ко входу. Ирука сливается со стеной, надеясь, что остался незамеченным. А потом на негнущихся, ватных ногах бредёт прочь из больницы. Он понятия не имеет, что произошло между ними, пока весь мир был погружен в вечный сон, но твёрдо уверен в одном — Какаши его всё-таки обманул. Потому что он умеет любить, только эта любовь досталась не Ируке.