Ты обещал, Олег

— Ты же обещал, Олег… Слова и мысли терялись в бешеном шуме хлеставших по листве капель. Дождь будто намеренно лил уже вторые сутки, не давая отдохнуть бренным живым существам ни одной минуты. Солнце давно сгорело дотла: на проклятый вселенной Петербург опускалась подобная крылу во́рона-альбиноса белая ночь. Было безумно тихо и одновременно невыносимо громко. Холодно. И больно. Где-то вдалеке слишком некстати кричали во́роны. Только это была не любимая Марго. — Напоминали о безжалостной цикличности мирозданья стражи вечного людского сна. Тело в чёрном — до сих пор пахнувшем им! — плаще застыло каменной статуей напротив такой же холодной плиты. Всё прошло слишком быстро: и сам ритуал, и детско-приютские, но всё же счастливые годы, и целая жизнь. Одно лишь прощание растянулось на целую бесконечность, но, если понадобится, Сергей простоит здесь ещё столько же — если не больше. Сзади на ослабшее плечо мягко, наверное, впервые с такой лёгкостью и сочувствием, опустилась женская рука. — Сергей, Вы стоите здесь уже сутки. Это ничего не изменит, вернёмся домой. Но он молчит. Он знает. Понимает. Но не осознаёт, не соглашается. И не согласится никогда. Потому что здесь осталось всё: его друг, семья и любовь. Единственное дорогое, родное создание. Которое никогда его не предавало, и которое он сам предавал бесконечное множество раз. Лучше бы те пять пуль он пустил сам в себя. Лучше бы Гром его задушил, вдавил осколок стекла прямо в глотку, в сердце. Лучше бы его самого земля сковала в своих тяжёлых, холодных объятиях. Лера понимает: звать Сергея с собой бесполезно. Она приходит сюда, наверное, уже в третий раз. И знает, что четвёртая, пятая, сотая и даже миллионная попытка ничего не изменит. Конечно, ей не составит труда утащить его отсюда силой. Вот только сейчас Разумовский как раскалённая сталь — его невозможно, мучительно больно касаться. Девушка в последний раз смотрит ему вслед и уходит. Истошно скрипит ржавая чёрная калитка. Сквозь скрываемые дождём слёзы проползает ещё один час. Тело, до этой секунды не чувствовавшее усталости, внезапно падает на мокрую свежую землю. Он царапает колени об идеально выточенный камень, вновь покрывает ранами усыпанные шрамами ладони. Сейчас ему уже не хватает сил даже сидеть. — Слёзы текут с новой силой, он сжимается, прислоняется спиной к лаконичной гравировке, отворачивается от бессердечных, сухих цифр. Кто же знал, что убивать сотни людей так легко, но так тяжело терять всего одного? Разумовский понимает: сейчас веки опустятся, он снова уснёт в одежде. Олег всегда его за это ругал: «Потому что ходил по улице, а там пыль и грязь», «Потому что потом приходится долго гладить», «Потому что…», а сам всё равно делал то же самое. Вымотанный, усталый, потный и запачканный кровью, падал на продавленный матрас и отключался, пока Серёжа бережно оттирал с его лица и пальцев засохшие коричнево-алые пятна. А сам Волков, несмотря на упрёки, каждый раз раздевал мирно сопящего Серёжу и, пока никто не видит, украдкой целовал его в лоб и клялся ценой собственной жизни беречь этот спокойный сон… Внезапно в потускневших зрачках мелькнул первый луч: на горизонте рождался новый и день всё то же самое Солнце. Но его Солнце навсегда зашло. И больше никогда не наступит утро. Из глубин слабого тела стал прорываться кашель. За ним заколотил озноб. Потом стало мучительно жарко: даже болезнь подкралась предательски внезапно. Где-то в кармане плаща пальцы нащупали нож. Серёжа долго рассматривал холодное лезвие, поднятое прямо над собственным лицом. Сто́ит только расслабить дрожащую хватку — и оно вонзится прямо в череп, если повезёт, сразу в глаз. Потом можно будет и воткнуть и в горло. В грудь не получится — на ней висит родной кулон. Будто печать, охраняющая его сердце. Нож последним злобным усилием руки входит в холодную, мокрую землю. Сергей разворачивается лицом к небу. Капли попадают прямо в глаза. Всё громче кричат во́роны. Он отчаянно сжимает металлический клык, увенчанный головой волка. Слышится шелест чёрных перьев. — Ты обещал, Олег… — Серёж, перестань, я же здесь. Я жив. И всегда буду рядом. — Нет, Олег. Ты лжец. Самый настоящий. — И сознанием падает в бездну, укрываемый угольными крыльями.