копья в грудь

иногда суровы становятся черно-белые сны и невозможность воспринимать мелодии за мед. иногда они мешаются в единый ветряной порыв и сносят с ног смертельным ураганом. а иногда — уверенной хваткой тянут за дрожащие руки к себе. словно мозаика, он каждый день находил новые фрагменты себя там, где всюду царила обжигающая ненависть и коварство во плоти ярости. простая истина: от себя не убежать, поэтому он бросался со всех ног вперед, точно в дьявольское пекло, держа в голове то, что его битвы не напрасны — ведь он борется с самим собой. сны оборачивались зудом на коже, и он поглощал их все без остатка, оставляя внутри себя необъятую дыру расплетаться по паутине нервных окончаний и достигать самых кончиков пальцев, словно посылая электрический разряд каждый раз. его личина всегда скована тоннами масок, и в сумасбродной толпе он будто под собственным куполом. однако, никогда не боясь остаться одним наперекор всему свету, он тайно желал, чтобы свет наконец-то коснулся и его тоже. но получал только копья в грудь. а потом — в воздухе разлилась мелодия и семена одуванчиков заполонили собой небосвод. они держали свой путь из непоколебимых рук — деревянная лира в них рождалась заново, а цветы глубоко вздыхали. тот, кому присущ был дурной нрав — где хранилась тысячелетиями запечатанная правда. кто навечно выхватил себе роль беспечного юнца — кто-то ведь должен был. он избегал скопления пепла, но каждый раз показывал себя в совершенно ином свете: его стрелы подхватывали свистящие ветры, становясь одним целым. между тем он познавал сладость создаваемой свободы и горечь вековой утраты, что скрывала в себе вкус бездушных смерчей и застилающие небо обсидиановые тучи. он считал, что его никогда не слышали. но не тогда, когда последний вдох едва ли наполнил легкие пылью. под свист чужих стрел веки налились свинцом, и казалось, что сон этот будто таил в себе запах скалистых цветов. разбитые оболочки глаз распознают такие же, запрятанные под небесным лазуритом, трещины, но ничто уже не скроется ни под какими-либо масками, они — открытые книги друг для друга, сборники неизвестного количества потерь. даже архитысяч поражений стираются в атомы от одного единственного, триумфального и затмевающего все выигрыша: возможность услышать перебор легких, на слух, струн даже во сне. они одержали победу, когда в эбонитовом воздухе табуном вибраций по искалеченным сердцам прошлись тонкие ноты, и легкий ветер влюбленно путался в волосах, и звучало тихое, чтобы ни одно колыхание листьев не услышало, “когда-нибудь мы продолжим полет”.