Тридцать лет спустя

      Рядовой Вудс всегда считал, что жизнь — это колода карт. Вот только из его колоды какой-то неведомый шулер ловко утащил все козыри. В этом он лишний раз убедился сегодня утром. Накануне его с двумя товарищами назначили в подчинение к старому каптёру Либерману и отправили охранять посильно стрельбище неподалёку от части.       Ночевать солдатам пришлось в нетопленном вагоне, что не могло не оказать негативного воздействия даже на молодые растущие организмы, что уж говорить о Либермане, с которого в силу прожитых лет разве что песок не сыпался.       Со слов каптёра, по случаю празднования Дня спасения человечества на полигон должны были прибыть трое командиров с большими звёздами — опрокинуть по рюмашке чая в память о героическом прошлом и пострелять из пулемёта по матёрому хряку. Хряка накануне привезли на полигон работники подсобного хозяйства, состоявшего при воинской части.       Вот с этой-то розовой хрюкающей бестией и случилась неприятность…       Обычно свиньи ведут себя спокойно, если их не сердить. Однако этот кабан, должно быть, догадался об уготованной ему участи. Каким-то немыслимым усилием воли он умудрился проломить перегородку сооружённого специально для него загончика и скрылся в ближайшем лесу. Пропажу, как назло, обнаружили только утром — за два часа до прибытия «больших погóн».       Час поисков предсказуемо не дал никаких результатов, но бездействие было недопустимо — командир кавалерийского полка, в котором предстаяло служить новобранцам — генерал-лейтенант Жан Кирштейн — имел суровый нрав, длинную саблю, а также свойственную всем кавалеристам привычку рубить сплеча. К счастью, набравшийся ума за десятилетия службы Либерман нашёл выход из этой, казалось бы, безнадёжной ситуации. Его идея была крайне авантюрной, однако выбирать нам не приходилось…       Командиры прибыли строго минута в минуту. Высадившись из автомобиля, они немедленно сели за стол и приступили к празднованию знаменательной даты.       После непродолжительного чаепития генералы перешли на пиво. Ну а потом своей участи и портвейн с водкой не избежали.       — Выпускай хряка! — приказал генерал-лейтенант Кирштейн, взяв в руки заряженный пулемёт.       — Прощай, Шмидт — вздохнул Вудс, сжимая плечо товарища, после чего тот на четвереньках нырнул в заросли полевой травы, способной скрыть взрослого человека до подмышек.       В этом и заключался незатейливый план деда — пустить Ганса шуршать по кустам и хрюкать, своими габаритами и поведением имитируя поведение сбежавшего свинёнка. Забегая вперёд, раздобревший на армейских харчах кабан ещё в течение года терроризировал лесную живность, но в конце концов хряка таки настигла кара за позорное дезертирство… впрочем, об этом в другой раз.       И затрещал пулемёт. Несколько десятков свинцовых смертей со свистом рассекли воздух и сочные травяные стебли. Издаваемые Гансом звуки умолкли.       — Хана толстому духу, — подытожил Либерман. Но не тут-то было. Вскоре из кустов опять послышалось ироничное похрюкивание.       — Матёрый, — покачал головой Кирштейн, сбрасывая наземь шинель, и пулемёт застрочил вновь. Спустя непродолжительное время хрюканье сменилось болезненным визгом, а сухие стебли зашевелились, демонстрируя позорное бегство живой мишени.       — Подранок, — со знанием дела констатировал командир стрелкового полка генерал-майор Спрингер.       — Уходит кабан, — расстроенно процедил в свою очередь Жан.       — Надо его штыком запороть, — добавил Конни, уходя в заросли.       Командир же Браун принялся с мрачным видом бродить по полигону в поисках более интересного собеседника.       Шмидта надо было выручать.       — Товарищ генерал-лейтенант, разрешите самому добить свинёнка, — подбежал Вудс к командиру.       — О генерал-майоре беспокоишься? — хмуро спросил Кирштейн.       — Так точно, товарищ генерал-лейтенант, кабаны в эту пору страшно опасны…       — Да хрен с ним, со Спрингером, — отмахнулся Жан, — У тебя есть свой генерал. И он скучает.       Тут-то солдат понял, что Гансу придётся справляться с вошедшим в охотничий азарт генералом самостоятельно.       — Во что бы нам с тобой сыграть… — пробормотал Кирштейн, охлопывая себя по карманам кителя, пока его рука не соприкоснулась с висящей на поясе кобурой, — О!       Он вытащил револьвер и, достав из кармана два патрона, передал их Вудсу.       — Заряди как вздумается и верни мне.       Вудс, совершив ряд нехитрых манипуляций, прокрутил барабан револьвера о плечо и протянул оружие генералу.       Тот, ничтоже сумняшеся, приставил дуло к виску и нажал на спуск.       Раздался сухой щелчок. Генерал раздосадованно крякнул.       — Так-то! — назидательно сказал солдату Кирштейн, положив револьвер на стол, — Повеселись, боец. И выпей для храбрости.       Вудс дрожащей рукой налил стакан водки и опрокинул его в себя, после чего, снова крутанув барабан, повторил недавнее действие командира. С тем же исходом.       — Беркут, — кивнул Кирштейн, — К тебе можно в бане спиной поворачиваться.       Надо ли говорить, что благоприятным исходом этой безумной игры Вудс был обязан отнюдь не везению, а тому, что зная понаслышке характер начальства он ни одного патрона в револьвер не зарядил.       Генерал внезапно проявил себя с лучшей стороны. Он поинтересовался, как служится самому Вудсу, ударился в воспоминания о собственной службе. Солдат с уважением выслушал по-военному скупую повесть Кирштейна, в которой нашлось место и подвигам, и горьким утратам. По всему выходило, что генерал бы не отказался пройти свой жизненный путь заново — оказавшись не у дел, он явно тосковал как чёрт на покаянии.       — Повторим? — спросил вдруг Кирштейн, кивая на револьвер.       — Гавно вопрос, — ответил Вудс после непродолжительного раздумья, но тут к ним, пошатываясь, подошёл генерал Спрингер. Под глазом командира назревал смачный фингал. Облокотившись на стол, Конни припал к початой бутылке, влив в себя половину её содержимого, и простонал:       — Кирштейн, ты бы завязывал со своими опытами. Хряк твой мутантом оказался. Глаз мне подбил и штык отобрал.       Застывший с револьвером у виска Жан несколько секунд переваривал услышанное, и наконец ответил:       — Учтём.       После чего разрядил револьвер в воздух. Раздался громкий выстрел.       — Прекрасно расслабились. Поехали, мужики!       — Молодец, боец, — обернулся Кирштейн к солдату, — Потешил старика.       У Вудса после этих слов упало.