Июль

Июль – импостер всего самого святого, благородный металл алхимии лета, тысяча бьющихся сердец влажной зелени на кончике языка, роса, которая антисептиком обрабатывает гниющие под черепной коробкой мысли. Удивительно тёплые плиты греют тощие бедра и как-то поебать на всплывающее в памяти "тебе ещё рожать!" от всех женских особей пост-бальзаковского возраста, которые постоянно гоняли маленьких пробовальщиц мефа и экстази сначала с холодного бетона, металла, асфальта и прочего, что было хоть сколь холодным. Стало быть, с этих плит бы тоже гоняли. Если бы знали, конечно, где они находятся. С мефом, плитами и гонениями у неё и ассоциируется июль. И со встречами. Плиты Бэлле нравились, в отличии от центра города. Здесь было тихо. Спокойно. Она приходила сюда и когда ей было плохо, и когда ей было хорошо. Иногда одна, иногда с кем-то. Она делилась этим местом с людьми, но крайне ревностно. Чертов мрамор под её взглядом бился на дроби – будто ей на алгебре их было мало. А дроби бились на ещё одни дроби, а те на ещё, пока не сливались в одну бито-крошащуюся кашу. Вскарабкавшись повыше, Бэлла задрала голову, придирчиво изучая небесное полотно над своей головой. Бэлла давно не употребляет, но воспоминания вся так же свежи. Она вытянулась в струнку на теплом, гладком камне, закрывая глаза. И если жизнь окрашена в цвета несвободы – сейчас пьянящее чувство полёта и того, что мир у неё как на ладони и она вольна делать, что хочет – в рамках закона, конечно – приятно щекотало её изнутри и от этого хотелось смеяться. Когда-то было странно заправлять в себя дешёвый баночный коктейль и не пьянеть, поэтому следующая ступень оказалась ближе, чем она думала. То, что срубало гораздо чище алкоголя. Всего полторы ворованных тысячи за грамм звёздных грёз и именно здесь, именно в июле, тринадцатилетняя, хорошенькая, как куколка, Бэллочка занюхала свою первую дорожку, прогуляв математику. Она вспоминает, как неуклюже стирала остатки порошка под аккуратным, вздернутым носом неловкими пальцами в красноватых пятнах, а друзья, которых она забудет через день, хлопали её по худым плечам, подбадривая. Белокурая, потирая широко распахнутые, совместно шалые лисьи глаза, ошарашенно озиралась по сторонам. Потом грохот музыки, машина, на которой они приехали, ходьба-ходьба-ходьба, опять машина, стук крови в висках, опять идти и наконец, замученную и обессилевшую блондинку сажают на диван на какой-то тусовке, где она и смогла пережить остаток своего трипа, растекаясь на незамысловатом ложе. Наконец до отключенного мозга дошёл сигнал, что пора бы и домой. Обдолбанная в хлам Кузнецова тогда пыталась посмотреть на часы, но единственные стрелки, на которые она в от момент смотрела, были на чьих-то тоненьких, изорванных в стиле гранжа чулках. Она видела каждую ниточку на них и то, как капрон распускается под натиском белой плоти чьих-то худых ног, почти болезненной худобы, она слышала треск этих синтетических волокон и вкус их – химическая карамель со вкусом бющегося стекла. Она смеялась, падала, забывая, как вставать, опиралась на незнакомую девчонку, как на костыль, и снова смеялась, даже не замечая, что по ее детскому личику стекают слезы. Как попала домой Бэлла не помнит. Она вообще мало что помнила. Прикрытые веки подрагивали и хотелось закурить, но под остался в поясной сумке, а сумка – не на поясе. Вот блять. Хорошо, хоть телефон остался в кармане, постукиваясь корпусом о связку ключей. Рука, затянутая красноватой сеточкой шрамов и ранок, проводит по каменной глади, ощущая кожей ее приятную прохладу и одновременно теплоту, будто идущую из недр, хотя по всем законам физики должно быть наоборот. Та самая девочка в рваных колготках стала подругой Бэллы по марафонным трипам на несколько июлей вперёд, а потом переехала и забыла светловолосую девочку с большими голубыми глазами и нежным именем через неделю. Бэлле, которая отличаясь особенностью прикипать к людям всей душой, потребовалось две недели. И кстати, это тоже было в июле. Смешно об этом вспоминать, когда ты несколько лет в ремиссии – буквально до дьявола чиста. В принципе, такой конец блондинку устраивал. Воспоминания оборвал какой-то шорох по другую сторону этих плит. Бэлла распахнула глаза, будто резко проснувшись. Перед глазами замаячили кучевые облака, которые казались большими клочками ваты, удивительно мягкими и пышными, чуть подкрашенными уже рассвет красками в оранжево-розоватый. Кузнецову удачно скрывала вторая, уже горизонтально поставленная плита, будто делившая основную вертикаль на две части. Она приподнялась на локте. Шорох послышался отчётливо и ближе – буквально метрах в пяти. Бэлла села, поджала ноги и стала выслушиваться в возню по другую сторону. Шорох травы стих – неизвестный сошёл с нее и сел на тёплый мрамор. Несколько десятков секунд молчания и визг молнии. А потом Бэллу шарахнул по голове июль. Потому что голос – нежный, картавящий, чуть срывающийся голос – абсолютно естественно вплелся в алхимию лета, июля и всего самого попранного святого. А дальше будет август. Тот самый август, который как вечер воскресенья, с его атмосферой светлой грусти, потому что лето заканчивается. Все это пронеслось в светлой голове за одну секунду и закончилось щемящей тоской по лету и всей той изысканной хуйне, которую Бэлла всегда творила виртуозно и, в принципе, в любое время года, но летом её творения отличались особой изысканностью. Солнце почти зашло, бросая багряно-оранжевые отсветы на лицо, выкрашивая светлые волосы и дрожащие ресницы сощуренных глаз в медно-золотой. Бэлла аккуратно откидывается назад, облокачиваясь спиной на сероватый камень плит. Слегка выпирающие, как крылышки, лопатки прижались к её холоду. Чужой голос касается слуха снова и снова, опаляя нервные окончания. Бэлла улавливает его, как хищник – жадно. А пение все громче, ведь обладатель голоса абсолютно уверен, что один, и поёт он какую-то попсовую поеботню, совершенно незнакомую, но Бэлле вспоминается белесая корочка-паутинка шрамов, опутавшая её бледную кисть на фоне потолка с потеками цвета грязной охры. И за этими воспоминаниями она не заметила, как пение прекратилось. – Подслушивать нехорошо, – едко заметил чей-то картавый голос и до вздернутого носа блондинки донесся сладкий запах фруктовой hqd-шки. – Ну, ты сама сюда пришла и начала петь, – негромко ответила Бэлла и сложила ноги по-турецки и закусила изнутри щеку, гадая, в какой момент её заметили и где она прокололась. Если бы не пучок светлых волос и миловидное личико – мальчишка мальчишкой. Из-за плиты на нее посмотрели искрящиеся зелёные глаза. Эти глаза и татуировки на лбу и щеках – первое, что зацепил взгляд. По губам незнакомки скользнула улыбка. Тоже достаточно пацанская внешность, но неуловимая женственность бросилась а глаза чем-то ярким, почти агрессивным. Взгляд был таким ироничным, что Бэлла поняла, что заметили её почти сразу, если с самого начала не знали, что она тут. – Я Костья, – татуированная протянула забитую кисть и блондинка её пожала: – Бэллка. Внезапно айфон белокурой завибрировал в кармане и Бэлла, бросив на пресловутую Костью быстрый, извиняющийся взгляд, достала гаджет и с экрана блокировки сетчатку прожгли крупные белые цифры, раньше, чем она заметила бумажный самолётик оповещения Telegram: 23:58 А чуть ниже было написано: 31 июля – Мир перешагивает в август, – заметила Костья и чуть помолчав, добавила, – ты любишь август? Бэлла слабо и немного мечтательно улыбается, блокируя телефон и пряча в карман, забыв, что хотела ответить на сообщение. Пускай весь мир подождёт. Июль, все-таки, всегда выдаётся месяцем встреч. А дальше будет август. Вечер воскресенья с его атмосферой светлой грусти. И возможно, будет ещё немножко бэллкиной летней хуйни. Стык июля и августа, наверное, особенный. Об осени думать не хотелось, ведь осенью все ангелы улетают на юг. Или вроде того. – У тебя есть какая-нибудь бумага? – внезапно голос Кузнецовой заглушает стрекот хуевой кучи сверчков, скрывающихся в сочно-зеленой траве. Костья не спрашивает, зачем. Только рассеянно пожимает плечами, роется в сумке и по карманам, и, наконец достает из кармана толстовки рекламную листовку, плотную и глянцево скрипящую в руках, протягивает Бэлле, которая складывает из рекламки суши и роллов самолётик. Потом складывает ещё один из развернутого буклета оптики, вдруг нашедшейся в одном из карманов её спортивок. И они, придурошно улыбаясь и полностью осознавая это, запускают цветастые экипажи к набухшему оранжевым рубцу воображаемой линии горизонта. Бумажная авиация летит достаточно далеко, но до шрама небесной ткани они не долетают, что очевидно – снижая скорость и высоту, теряются где-то в высокой траве, но это уже никого не волнует. Сейчас даже Бэлле немного жаль, что они на её любимых плитах, шестидесятый километр, где-то у черта на рогах. Сейчас хотелось стоять у какого-нибудь обрыва или моста, пусть даже и не высокого, а руки чтобы были полны рекламок сушивока. – Пиздато мнешь бумажки, – улыбается Купер, которая склонив голову к плечу и щурясь от косых лучей, наблюдала, как самолётик с надписью на крыле "Килограмм роллов за 799 рублей!" аккуратно спикировал на лист плюща. – Мастер этой поебени, – щелкнула пальцами девушка и запустила их в свою светлую шевелюру в лёгком смятении. Чувство напоминало смущение, но настолько легкое и приятное, что даже её кожа, остро реагирующая на эмоции девушки и её образ жизни, не покраснела. Когда-нибудь Белла расскажет ей и про август, и про то, как она нашла эти плиты, и про свою весёлую молодость, которая только началась, но сначала спросит об этом Костью. На то, чтобы рассказать свои истории – и создать новые – у них, как ни странно, целая жизнь.