Shades of Grey / Оттенки серого

      Война беспощадна в своём стремлении отнять каждую крупицу надежды.       Неопределённость способна опустошить даже самые здравые умы.       Гермиона твердит себе это, глядя на Драко в третий раз за последние две минуты после их разговора.       Как только он пришёл в себя, ей не потребовалось много времени, чтобы рассказать ему о проваленной миссии, о его теперь уже заживших ранах и о нынешнем состоянии их штаб-квартиры — развалинах некогда величественного дома, превратившегося в пепел и в пропитанные кровью кирпичи. На то, чтобы показать ему клочок пергамента, доставленный совой ранее, ушло ещё меньше времени.       «Оставайтесь там, где вы находитесь».       — Что теперь? — спрашивает он.       Их разделяет всего одна подушка на потрёпанном диване, который грозит развалиться под их весом, но когда он, наконец, встречает её взгляд, кажется, что между ними пропасть.       Возможно, это глупо и незрело, но она смотрит в сторону.       За всё пережитое она позволила себе лишь этот момент ребячества.       — Теперь… — Гермиона пытается избавиться от комка в горле, но он застревает и разбухает. — Теперь ждём.       Значительным усилием воли она поднимается с дивана, не оглядываясь на него. Она не может сидеть спокойно, когда судьба столь многих неизвестна.       В убежище не хватает запасов, но Гермиона продолжает открывать каждый шкаф и ящик. Необходимо составить список пайков, имеющихся в их распоряжении, хотя она знает, что сейчас не в силах справиться с этой задачей. Она старается занять себя чем-нибудь другим, кроме как пребывать в тишине, дающей мыслям возможность поглотить её.       Если она позволит себе хоть на секунду задуматься об этой жуткой сцене, о лицах, искажённых яростью, болью и горем, или о потерях, которыми ознаменовались прошедшие месяцы, она может сломаться под натиском этих воспоминаний.       А она не должна этого делать.       Не здесь.       Не сейчас.       Не под тяжестью его пристального внимания.       Но это не мешает её коже покрыться мурашками, а сердцу — биться в тревоге, которую она так долго пыталась игнорировать.       Война пошатнула её мораль и изменила восприятие. Она показала ей, что не бывает простых понятий «правильно» или «неправильно». Теперь, лишившись юношеского оптимизма, она знает, что добро не торжествует над злом только потому, что оно правильно.       Война — это не чёрное и белое, она окрашена в оттенки серого.       Она уже не та, кем была, когда всё началось, но её утешает осознание того, что она далеко не единственная, кого коснулась участь сражаться с теми, кто старше её самой. Хотя он был ранен и без сознания, когда они прибыли сюда, он стал свидетелем тех же разрушений.       Маленькая кухня и несколько шкафов не дают ей возможности отвлечься, и она решает осмотреть остальную часть дома. Коридор недлинный, всего четыре или пять шагов по прогибающимся половицам, но, учитывая, что он наблюдает за каждым её шагом, то кажется, что это километры.       Две спальни расположены напротив, в каждой из них — тонкий жёсткий матрас и потёртое от времени одеяло. Дверная ручка в комнату, на которую она претендует, болтается, расшатанная за годы невнимания, и деревянная дверь скрипит, когда она закрывает её.       Тем не менее, она слышит эхо вздоха через тонкую перегородку.       Изоляция в убежище с человеком, которого она так долго старалась избегать, не благоприятствует её здравомыслию.

***

      С содержимым сумки Гермионы, которая стала значительно легче после исцеления Драко, находившегося на пороге смерти, и с одной не сломанной палочкой в руках, она понимает, что они уязвимы.       В доме два выхода — парадный и чёрный, и все шторы задёрнуты, что даёт им видимость безопасности, пусть и весьма сомнительную.       Она постоянно держит свою палочку в кобуре под курткой, но не пользуется ею. Орден давно подозревает, что их враги контролируют магические следы, поэтому она не произнесла ни одного очищающего заклинания, несмотря на пыль, усеивающую каждый кусочек света, пробивающийся сквозь щели в потёртых занавесках.

***

      Консервный нож скорее ржавый, чем железный, и воет при каждом обороте, но это не мешает Гермионе сосредоточить свою нервозность на банке с бобами и подчинить её себе. Потребовалось несколько недовольных ворчаний и один гневный вздох, прежде чем беспорядочные разрезы сошлись воедино по всей длине. Она сдвигает крышку ровно настолько, чтобы высыпать содержимое в помятую кастрюлю на плите.       Она не голодна.       Еда — не самая важная для неё вещь, но сегодня они ещё не ели, и она уверена, что из них двоих только она умеет пользоваться маггловской плитой. В любой момент им могут понадобиться силы, поэтому она ставит кастрюлю на стол и накрывает её сверху тарелкой, чтобы сохранить тепло.       Это не столь действенно, как согревающие чары, но тоже сойдёт.       Она ест в тишине за закрытой дверью своей спальни и слышит, как Драко выходит из комнаты.       Затаив дыхание, она прислушивается к его шагам в сторону кухни.       Кастрюля стучит о столешницу.       При каждом его шаге ложка звонко ударяется о край тарелки со сколами.       И вот его дверь снова закрывается.

***

      Дрожащими руками Гермиона пишет список всех членов Ордена, которые, как она знает, были на Гриммо в ту ночь. До сих пор она избегала того, с чем ей придётся столкнуться из-за этого списка.       По её щеке катится слеза, когда она вычёркивает три имени, зная, что некоторые вещи не может исправить даже магия. Оставшиеся два десятка имён испещрены символами.       Знак вопроса напротив тех, чьи судьбы неизвестны, и звёздочка рядом с теми, кого она видела, выхватывая один из портключей из трясущихся рук Кингсли Бруствера.       Её должно утешать знание того, что она сделала всё, что могла, пока ей не скажут обратное, но это не успокаивает её беспокойный разум, когда образы пламени и эхо криков повторяются, как трагическая песня, которую она хотела бы никогда не знать.

***

      Гермиона ковыряется в швах на диване, скреплённых неподатливыми нитками, протянутых через всю подушку. Может быть, он и в крайне запущенном состоянии, но всё же это намного лучше, чем хлипкий матрас, который перечеркнул все её надежды на полноценный отдых.       Никто не удосужился сказать ей, когда всё началось, что война — это столько же ожидание, сколько и действия.       В период, не гарантирующий уверенности в жизни, семь дней относительной тишины, наполненные напряжением, которое она не может выразить словами — это своеобразная форма пытки.       Сквозь прохудившиеся окна проникает холод.       Дрожа, она натягивает на плечи колючее одеяло и закрывает глаза.

***

      — Ты собираешься взять письмо?       Гермиона моргает дважды, вытирая слипающиеся от сна глаза, прежде чем она слышит стук в окно.       В мгновение ока она вскакивает с дивана и бросается открывать его.       Коричневая сова в крапинку с пергаментом, привязанным к лапке, ей не знакома. Когда она впускает птицу, то замечает, что её крыло погнуто, а перья взъерошены. Она чувствует родственную связь с этим существом, выглядящим точно так же, как и она: уставшим до костей и истощённым обстоятельствами, не зависящими от него.       Ей интересно, где ещё побывала эта сова за последние несколько дней, первая ли это её остановка, последняя или где-то в промежутке.       Только когда сова исчезает в темноте, Гермиона вспоминает, что Драко всё ещё в комнате. Ждёт. Она не уверена, как сумела забыть, ведь его присутствие — сила сама по себе, но она винит в этом адреналин и сонное оцепенение, которое она пытается развеять.       Он смотрит на записку в её руках.       Это маленький кусок пергамента, и она разворачивает его в несколько быстрых движений, вздыхая, когда видит знакомые слова, написанные петлистым почерком Бруствера:       «Оставайтесь там, где вы находитесь».

***

      Война толкает людей на поступки, о которых они никогда бы не подумали.       Гермиона говорит себе это снова и снова, но это не мешает ей слушать, как гудят и визжат трубы, пока Драко принимает душ по ту сторону стены. Если бы она могла, то предоставила бы ему возможность уединиться, но четыре стены убежища давят всё больше с каждым днём, сужая пространство вокруг них.       Его ворчание время от времени и удары о стену душевой рисуют образы, которые она не может забыть, но никогда в этом не признается даже самой себе.       До этого момента она очень чётко обозначила свой промах в суждениях в ночь, наполненную адреналином, пару месяцев назад. В её сознании их разовая связь выражается одним ёмким словом: «Ошибка».       Но это не мешает ей закрыть глаза и предаться воспоминаниям.       Любая возможность испытать утешение соблазнительна — особенно, если только она будет знать.       Это преступление без жертв, рассуждает она.       Воображение распаляет её чувства, и нет смысла лгать себе, когда она просовывает пальцы под резинку трусиков и старается, чтобы её вздохи совпали с его звуками.

***

      Проснувшись следующим утром, Гермиона испытывает знакомое чувство стыда.       Люди умирают, они могут быть мертвы, ранены и нуждаться в помощи, а что делает она?       Засыпает с мыслями о руках и губах Драко и…       Гермиона качает головой и вздыхает. Неправильно думать о чём-либо, кроме войны — о том, что они потеряли, что могут обрести, как они будут перегруппировываться и восстанавливаться после разрушительного нападения на их штаб, в результате которого все разбрелись по разным убежищам в ожидании любых новостей.       Она не имеет права на свои запретные мысли, когда должна быть сосредоточена на масштабности происходящего.       И именно поэтому она знает, что думать о чём-либо с Драко было, есть и будет ошибкой.       Но чувства редко подчиняются логике, и это ещё одна причина, по которой ей кажется, что она теряет рассудок.       Гермиона слишком долго боролась с войной, чтобы чувствовать что-то ещё, кроме изнеможения, пронизывающего всё её существо.

***

      — Я совсем не понимаю тебя, Грейнджер.       Гермиона опирается бедром о столешницу и поворачивается к нему лицом. На его волосах заметны следы от пальцев, которыми он проводил по коже головы.       — Что ты имеешь в виду?       Гермиона не из тех, кто отступает даже на дюйм без дополнительной информации.       — Мы не друзья. Зачем тебе понадобилось спасать меня? Особенно если я был ранен. Ты могла бы схватить Поттера или Уизли.       — Ты был близко, и я запаниковала, — ей интересно, слышит ли он ложь в дрожащем голосе. — Гарри и Рон были…       — Чушь.       Не в силах говорить из-за комка в горле, она опускает глаза к ногам и втягивает воздух.       — Я вижу ложь на твоём лице, — его шаги громко раздаются в тихой комнате. — Посмотри на меня.       Босые ступни парня находятся всего в нескольких дюймах от её ног, когда она вздёргивает подбородок и сжимает челюсти.       — Что ты хочешь от меня услышать, Малфой?       — О? Теперь я Малфой? Я полагал, что мы перешли к Драко ещё тогда…       — Я знаю, что ты делаешь.       Он вскидывает бровь, и его фирменная ухмылка так резка, что у неё перехватывает дыхание.       Трудно представить Драко кем-то другим, кроме как мужчиной, стоящим перед ней. Это ещё одна причина, почему она старается не думать о нём вообще. Слишком много совместных миссий оставили у них неизгладимое представление о самом худшем, что может предложить война. Он появился на пороге Ордена, вооружённый лишь информацией и мольбой о защите. Тогда он был слишком худым, с угловатыми чертами лица и преследуемый призраком своего выбора.       Но сейчас об этом не скажешь.       Теперь он высокий и внушительный, и, хотя его одежда по-прежнему висит свободно, он широк во всех смыслах. Его плечи обтягивает рубашка, а мускулы рук невозможно не заметить.       Его способность разрушать её тщательно выстроенную видимость здравомыслия не имеет себе равных.       Она не знает, война ли сводит её с ума или он сам.       Может быть, сочетание этих двух причин.       Но это не имеет значения.       Его последний, уверенный шаг в её пространство свидетельствует о том, что она молчит достаточно долго, чтобы он решил, что одержал над ней верх.       — И ты планируешь это прекратить? — шепчет он.       Накручивая на палец выбившийся локон, он сосредоточенно рассматривает жёсткую прядь, скорее, вьющуюся, чем завитую. Пользуясь случаем, она рассматривает тени на его лице. Мешки под его глазами тяжёлые и тёмные, окрашенные стрессом последних нескольких дней, недель, месяцев. Это снова напоминает ей о том, что жестокость войны не обошла стороной никого.       — Ты сказала, что знаешь, что я делаю, — он останавливается, и она забывает дышать. — Но собираешься ли ты остановить меня?       Собирается ли она остановить его?       Она не знает, способна ли на такой подвиг.       Должна ли она остановить его?       Да.       Есть так много моментов, которые важнее их обоих, и она не может позволить себе обладать чем-то, когда так много других лишены даже привилегии на жизнь. Заниматься этим или чем-либо другим, кроме концентрации на миссиях или стратегиях, кажется несправедливым по отношению к тем, кого они потеряли, и тем, кто ещё сражается. Её постоянная бдительность — это плата за выживание.       Хочет ли она остановить его?       Нет.       Гермиона устала, а прикосновения — это роскошь, которую она так редко себе позволяла. Но один раз — это ошибка, и, если она позволит себе снова предаться подобному, ей придётся содрать с себя ярлыки и найти те, которые подходят.       Может быть, всё воспринимается острее из-за неопределённости каждого уходящего дня. Может быть, она так изголодалась по ласке, что даже тепло его кончиков пальцев, скользящих по изгибу её челюсти, заставляет поверить, что это не будет худшим решением в её жизни.       Он смотрит ей в глаза, проводит большим пальцем по нижней губе, высвобождая её из хватки зубов, и это действие говорит больше, чем она готова услышать.       Она думает, что он может поцеловать её, но вместо этого его губы касаются раковины её уха.       — Скажи, что не хочешь этого.       — Я… — она не может произнести это, однако нужные слова спрятаны в глубине логической части её мозга. — Мы не можем.       — Я могу, — его голос так мягок, что ей становится больно. — Почему ты не можешь?       Она закрывает глаза, когда его губы касаются того места на её шее, которое он так легко обнаружил в первый и единственный раз, когда она поддалась желанию.       — Я знаю, что ты хочешь меня, Грейнджер.       Между её мозгом и телом возникает некоторая путаница, потому что её руки прижимаются к его груди, пока его рука пробирается к её талии. Она хочет оттолкнуть его, но сжимает ткань в дрожащих кулаках.       Её сердце отбивает прерывистый ритм за рёбрами.       — Я не могу.       На этот раз её слова звучат убедительнее. Горло саднит, словно они прорезали себе путь против воли.       — Хорошо.       В этом единственном слове она улавливает обрывки того, кем он был раньше: избалованным ребёнком, который так привык добиваться своего, что любое незначительное препятствие превращалось в конец света. Это тот аргумент, который необходим ей сейчас, чтобы напомнить себе, что она не может испытывать что-то к Драко Малфою. Она приберегает свои чувства для стыда, горя и убеждений, за которые ей приходится цепляться, чтобы переживать один день за другим.       В её сердце не осталось для него места.       Оно уже столько раз разбивалось вдребезги, что она боится: когда пыль осядет, она не сможет собрать все кусочки, чтобы снова сложить их и сделать его целым. Если он получит хотя бы малую толику осколка, она будет обездвижена после такой потери.       Холод в воздухе отнимает каждую частичку тепла его тела, оставляя онемение, просачивающееся под кожу.       Она качается на нетвёрдых ногах, пока в коридоре не захлопывается его дверь.

***

      Проходит три дня, а его не видно.       Но всё равно, как по часам, она готовит еду и оставляет на столе лишнюю тарелку.       На следующее утро её нигде нет.

***

      Существует принципиальная разница между желаниями и потребностями человека.       Несмотря на это, Гермионе трудно отделить одно от другого. Иногда они совпадают, и выбор сделать легко, но иногда они противостоят друг другу в бездонном колодце нерешительности.       Желание порождает потребность?       Или можно сказать наоборот?       Может быть, они совершенно независимы и ошибочно соединились в смятении её сердца?       А может, это она сама спутала их вместе?       То, что раньше было лишь желанием, в котором Гермиона никогда бы не призналась, теперь переросло в нечто большее, чем потребность.       С момента нападения на Гриммо прошло две недели, и, если не считать инцидента на кухне, ни Драко, ни Гермиона не пытались преодолеть пропасть взаимного молчания.       Размышления о времени и о том, как быстро оно проходит, привлекают её внимание к окну.       Она распахивает шторы, пытаясь пролить свет не только на комнату — её настроение мрачно, а надежды угасли, но вид свежего пушистого снега что-то в ней оживляет.       Снежинки всех размеров, неповторимые каждая по-своему, устилают землю белоснежными облаками, выглядящими слишком непорочными, чтобы быть настоящими, в мире, где такие цвета, как кроваво-красный и пепельно-чёрный, запятнали многие вещи.

***

      Другая сова прилетает и улетает с тем же посланием, что и остальные.       Ожидание — тяжелее некуда.

***

      Снег идёт три дня подряд.       То, что раньше казалось небольшими сугробами, теперь превратилось в курганы высотой в половину роста Гермионы. Она не может больше оставаться внутри, и, хотя это было неразумно, она отваживается выйти во двор, с каждым шагом проверяя пределы защитных барьеров.       В пятидесяти метрах от их маленького убежища она ощущает первый гул магии.       Ещё два шага, и она находит границу.       Её магия мерцает в кончиках пальцев.       Неиспользуемая и дремлющая дольше, чем Гермиона может вспомнить, она ощущается беспокойно и безрассудно.       Она принимает решение: война украла так много ценного, что она отказывается отдать ей во власть и простые радости. Например, игры в снегу до онемения рук и покраснения носа, смех, когда она неуклюже ставит стопы на лёд, и её ноги разъезжаются.       Драко находит её лежащей на спине и смеющейся, не переставая.       — Ты с ума сошла?       — Может быть, — её слабый смех разносится в пространстве между ними, и его хмурый взгляд только веселит её. — Ты никогда раньше не играл в снегу?       — Не глупи. Конечно, играл. Я просто посчитал, что у тебя хватит ума не замёрзнуть до костей, когда у нас ограниченные запасы и нет отопления. Почему ты вообще на улице? Я не думал, что можно покидать дом.       — Мне было любопытно, насколько далеко простирается защита.       Она хватает протянутую им руку и слегка покачивается, когда он поднимает её на ноги.       В течение нескольких ударов сердца он не отпускает её, и только когда он отдёргивает руку и она понимает, как долго они простояли в тишине, она продолжает.       — Барьеры доходят вон до того дерева. Видишь, это… нет, вот это.       — Я вижу.       Его дыхание касается её шеи, когда он наклоняется над ней, чтобы посмотреть, куда она указывает. Его тепло сменяется ледяным воздухом.       — Это всё равно не объясняет, почему ты вся в снегу и стремишься простудиться. Иди внутрь. Орден не может позволить себе, чтобы ты была больна, когда они пошлют весть о том, что их Золотая Девочка должна присоединиться к борьбе.       В его осторожных словах кроется какой-то смысл, но она не настроена что-либо расшифровывать. Теперь, когда она стоит на ногах, дуновение ветра подсказывает ей, что это была не самая умная идея. Тем не менее, она не испытывает ни малейшего сожаления.       Снежинки падают в огромные сугробы, пока они возвращаются в дом. Сосульки тяжело свисают с карнизов, а снег лежит на крыше такими идеальными белыми подушками, что она почти обманывает себя, представляя, что это какой-то праздник. Это напоминает ей о Хогвартсе, зиме и снежных баталиях во дворе.       — Мне иногда этого не хватает.       Виной всему ностальгия, но она слишком часто задавалась этим вопросом, чтобы не спросить:       — А тебе?       — Чего не хватает?       — Всего… остального.       Она имеет в виду семью, дом и мысль о том, что в этом мире существуют неизменные вещи. Она говорит о прошлом, о школьных днях и лете, проведённом без угрозы смерти, потери и страха.       Она подразумевает гораздо больше, чем говорит.       Она может лишь надеяться, что он поймёт.       Он открывает дверь для них обоих, и она удивляется, когда он смахивает снег с её плеч, хотя не стоило бы, ведь обычная вежливость и манеры вплетены в его характер.       Она почти не слышит его ответа из-за стука зубов, но его слова следуют за ней в ванную, когда она принимает самый горячий душ, какой только выдерживают трубы, и позволяет воде обдать теплом её кожу.       Трудно скучать по тому, чего уже нет.

***

      Помятый пергамент, исписанный именами и знаками, взирает на неё со своего места на столе. Рядом с ним она разложила все записки, которые они получили до сих пор, включая ту, что пришла только сегодня утром.       «Оставайтесь там, где вы сейчас находитесь, и счастливого Рождества».       Хотя с того первого раза они ещё не были вместе на улице, знание того, что они могут выходить во двор, дало им немного пространства. Но даже этой толики свободы недостаточно, чтобы сгладить груз реальности.       Первое Рождество во время войны Гермиона провела у камина в доме на улице Гриммо рядом с ёлкой, украшенной всем, чем только можно. Крышки от бутылок висели под разными углами, подвешенные на бечёвках и кружащиеся в свете камина. Бутылки со Сливочным пивом подпирались ветками и удерживались прилипающими чарами, если грозили упасть. Перья крепились рядом с кусками пергамента, на которых были написаны имена всех членов Ордена. Она прекрасно помнит, как выпила весь свой запас эльфийского вина, которое они нашли в подвалах, и смеялась над неудачными шутками до боли в боку и счастливых слёз на щеках.       Уже тогда они находились в состоянии войны, но это не ощущалось как война.       Кажется, что с той ночи прошла, скорее, целая жизнь, чем год.

***

      Через несколько часов она слышит, как Драко перетасовывает бумаги, оставленные ею на столе.       — Рождество только завтра.       Гермиона лежит на диване и смотрит, как капли воды собираются на концах сосулек на улице. Снега нет, и на улице далеко не тепло, но солнце вовсю даёт о себе знать, поблёскивая на фоне сугробов и освещая дом своими яркими лучами.       — Земля вызывает Грейнджер.       — Хм?       Отвернувшись от окна, она с удивлением обнаруживает, что он стоит всего в шаге от неё.       — Да, да. Я не думаю, что он знал, когда мы получим записку, так что, вероятно, он приписал поздравление на всякий случай.       Диван протестующе скрипит, когда он садится, и она опасается, что он прогнётся, но оказывается прочным. Впервые в жизни она думает, что завидует предмету мебели. Подобно дивану с его испачканными порванными подушками, она чувствует себя так, словно трещит по швам.       Эмоции переполняют её, а действия, связанные с размышлениями и наблюдением за небом в ожидании очередной записки, истощили её рассудок до тончайшей нити. От напряжения или нерешительности, от чувства вины или воспоминаний — она не уверена. Не то чтобы это имело значение, что движет её рассеянным разумом, но она хотела бы иметь возможность выразить то, что она чувствует.       Только когда Драко вздыхает, она разрешает себе по-настоящему посмотреть на него.       Она почти спрашивает его, что он делал в это время в прошлом году, но она уверена, что не хочет знать. Она убеждена, что те его стороны, которые больше не существуют, были уничтожены ещё до того, как он переступил порог Гриммо, став тенью прежнего себя.       Поэтому она не спрашивает.       Вместо этого она нежно кладёт руку поверх его, и они сидят в тишине, пока она не засыпает.       Проснувшись несколько часов спустя от прохлады, она дрожит, вытянувшись на диване и уткнувшись головой в ещё тёплую подушку.

***

      Рождественское утро рассветает с новой волной снега, устилающего территорию чистым, нетронутым белоснежным покрывалом. Драко не выходит из своей комнаты, пока солнце не опускается за деревья и длинные тени не протягиваются по искорёженным половицам.       Она находит его на кухне, где он возится с полусломанной открывалкой и проклинает её существование. Она слишком устала, чтобы задавать вопросы, когда он позволяет ей взять всё в свои руки.       — Не могу сказать, что у меня когда-либо был настолько экстравагантный рождественский праздник, — он так редко пытается шутить, что ей хочется рассмеяться, но она не может заставить себя. — Счастливого Рождества, Грейнджер!       Банка поддаётся, и она оставляет её на стойке, а затем поворачивается и оказывается достаточно близко, чтобы дотронуться до него. В её голове нет места для обдуманных мыслей, когда она прислоняется к его тёплому телу.       Он — это всё то, чего она не должна хотеть, но хочет.       Она хочет так сильно, что это тяготит её.       Наблюдая за тем, как её пальцы тянутся к его груди, она сосредотачивается на биении его пульса о её ладони.       Оно слишком быстрое, говорящее о многом. И её тоже.       Она так устала бороться со всем — войной, страхом, своими чувствами, желаниями, потребностями, решениями.       Это постоянная борьба с порывами прикоснуться к нему и почувствовать его только ради того, чтобы знать, что он здесь и жив в то время, когда многие другие мертвы.       На мгновение она задумывается, не слишком ли она строга к себе.       Не лишила ли она себя возможности жить и чувствовать себя живой в силу несправедливости всего того, что они потеряли.       Она хочет спросить его, не плохой ли она человек за то, что хочет, и чувствует, и предаётся удовольствию, которое могут позволить себе немногие. Но она знает, каким будет его ответ, и, произнеся такие слова, она откроет ту часть своего сердца, которую не знает и не готова показать никому другому.       Он спасает её от самой себя, положив палец ей под подбородок и посмотрев на неё так, что ей не составляет труда, чтобы понять его.       — Скажи мне остановиться.       Он шепчет настолько тихо, что, она готова поклясться, он боится её ответа.       Но она измотана, и в ней не осталось сил бороться.       Не для этого.       Не против него.

***

      В первый раз Драко двигается с определённой целью. Он растягивает её с быстротой и бешеной сосредоточенностью, используя каждую секунду, пока они оба не разбиваются под давлением тел друг друга.       Во второй раз Гермиона скользит ногой по его бёдрам и прижимает ладони к его груди. Её тело горит от его присутствия в ней, но выражение его лица успокаивает любой приступ боли. Запрокинув голову назад, она стонет так громко, что, кажется, сотрясаются стены и слетают комья снега с крыши.       Его проклятия звучат как похвала наравне с её собственными, и вместе они создают симфонию, которая заглушает любые сомнения.       Её тело открыто и готово, желает и ждёт, и он отвечает на каждый её зов.       Она отдаётся ему, покачивая бёдрами и шевеля губами, что она здесь — настоящая, реальная и наполненная желанием, которое со временем стало необузданным.       Слова не нужны, чтобы донести истину, и они слишком хрупки, чтобы говорить о том, что всё это значит, но их тела без труда истолковывают то, что осталось невысказанным.

***

      Драко просыпается первым, проводя проворными пальцами по выступам её позвоночника, и она неохотно открывает глаза, с удивлением обнаруживая, что за окном всё ещё темно.       — У нас гость, — он наклоняет подбородок к сове, клюющей окно. — Я схожу. Оставайся здесь.       На одно ужасающее мгновение она застывает, пока Драко читает и перечитывает записку. Когда он, наконец, отводит взгляд, напряжение сковывает его челюсть. Она замечает небольшой мешок, зажатый в его кулаке.       — Портключ в нашу новую штаб-квартиру, — он держит посылку за верёвочки. — Похоже, мы снова в деле.       Она не может смириться с тем, что он не смотрит ей в глаза, и отказывается допустить, чтобы это стало чем-то незначительным, как спасательный круг, в котором они оба нуждаются в эти смутные времена. Мягкими шагами она подходит к нему и забирает записку и мешочек из его застывших пальцев, а затем тянет обратно в постель.       — Мы можем отправиться утром, — шепчет она.       — Гермиона… — Он прижимается губами к её виску. — Обещай мне, что больше не будешь убегать от меня.       Война украла у них многое, и она не позволит ей забрать ещё больше без борьбы.       — Обещаю.