Игра с химерами

Сегодня я его поймала. Можно подумать, день выдался как раз для такого случая: с ворчащим громом и грозовой стынью. Обычно такое бывает на мой день рождения. Видать, репетиция. Как высокомерно с моей стороны думать подобным образом. Но, пожалуй, для людей характерен такой ход мыслей. Он же человеком не был. Быть может, поэтому и попался. Я плохо разбираюсь в людях, а вот в его сородичах кое-что смыслю. И вот он лежит передо мной – задняя лапа придавлена шкафом – и, истошно перхая, выплёвывает сценарии один краше другого. В его историях меня рвут на части собаки, топят, вешают, насилуют – и это на пяти языках сразу. Какое разнообразие. Я сижу на полу перед ним. Никогда таких не видела. Путешествующий в объятьях углов. Серый и жилистый, чуть больше спаниеля. Я жду, когда к нему вернётся благоразумие, а пока сырым угольком вывожу на лице полукруг. Хочется курить. Но закурю, как он разговорится. Вот и тот самый момент. – Отпусти меня. Смотрит исподлобья. Это не просьба – требование. Ишь какая цаца. – Ты на моей территории, – замечаю я, – И не помню, чтобы я кого-то приглашала. Снова зыркает: – Ах, ты… Непечатное определение относительно моего пола и самоидентификации. Я поднимаю руку. Она медленно, но верно вытягивается в острейший шип: – Скучно. Думаю, я тебя убью. А вот и встрепенулся: – Нельзя. По законам… – Ты вторгся в моё пространство. А я просто оборонялась. Шевелит второй ногой, но, наконец, сдаётся: – Чего ты хочешь? Извинений? – Вот уж нет, – усмехаюсь я, закуривая от льдинки. Волоски на руках становятся дыбом. Любая людская сигарета – шлак по равнению с глясарой, – Ты ничуть меня не оскорбил. Среди этого не было правды. Только стандартные штампы. Снова придирчиво меня осматривает: – Почему ты переходишь без одежды? Ещё один. Я вздыхаю: – Хочу быть свободной. Хотя бы здесь. – Волк, – говорит он, принюхиваясь, – Ужасный волк. Пронюхал мою вторую сущность, браво. – Верно. – Почему не принимаешь обличье, что привычнее? – Не хочу забывать, кем являюсь, – говорю я, выдыхая сноп снежинок. – Раненая? – он кивает на глясару, которую я методично покручиваю между большим и указательным пальцами. – Да. – Ты бы поменьше ими баловалась. Окоченеешь. – Так оно и задумано. Я не хочу чувствовать боли. Усмехается: – Чёртовы люди. Разбери вас… Ты Эклипс, верно? – Да. Также наречена Одиннадцать. Над, если хочешь. – Это не твои имена. – Ещё я Кали. – И это не твоё. – Имя – штамп. Настоящее меня не передаёт. А эти три подходят. – Забавно, но да… Так и чего ты хочешь от меня, Эклипс-Одиннадцать-Кали? – Я собираю истории, – в моих ладонях тлеют остатки холодного пламени, – И как раз сейчас у меня кризис. Очень обяжешь, если чем-нибудь поделишься. Чем-то, что человеческий мозг ещё не сотворил. – А не много ли хочешь, молодь? Как всегда. Вечно тыкают в одно и то же – в молодость. Как обоссавшегося щенка в его же тёплую лужу. – Я сделана из звёзд. Химии моего тела миллиарды лет. Тебя же сотворило чьё-то больное сознание. Так что не тебе со мной тягаться. Сопит. – А ты умная. – Так ты согласен? – А мне что с того? Ну ещё бы. Не такой он святой, чтобы не торговаться. – Свобода. Это самое ценное из всего, что я могу тебе дать. Он хитро прищуривается: – А может, мы могли бы… Ну, знаешь… – Пожалуй, я потушу об тебя глясару. – Ладно-ладно, я пошутил! – он встопорщивает жёсткую шерсть на спине и укладывает голову на передние лапы. Я молча восхищаюсь архитектоникой его тела. Он жилистый и переливчатый. Тощий, словно дикая норка. – Что смотришь? – грубовато окликает он. – Ищу, где потушить окурок. Смачно перхает и вертится. Ему неудобно, но я знаю, что его вид достаточно вынослив, и придавленная лапа – мелочь для его здоровья. – История, – наконец, произносит он. – М? – Чтобы я дал тебе историю, подари сначала свою. Я упираю глаза в пространство. Оставленный мною носитель слабо подёргивается. И я это чувствую. Мой срок нахождения в фазе осознанного сновидения отчётливо тикает, и у меня как раз есть время, чтобы сделать то, о чём он просит. Я вспоминаю и рассказываю.