Игра с химерами

Сказать, что я не ожидала того, что произошло на следующую ночь – значит, ничего не сказать. Однако с тех самых пор я твёрдо решила устраивать внезапные попойки только рядом с домом. Итак, я просыпаюсь неизвестно где. Сюрприз! Пасторальные зелёные холмы и смешанный лес. Оглядываюсь. Созвездия мне не знакомы. Это не моё святилище. Кажется, на горизонте виднеется Железный лес… Я что же, дотопала сюда пешком после вчерашнего?.. Выходит, что так, ибо не похоже, чтобы я пользовалась меркабой для перехода. Ноги ноют… но от чего? Я была в кабаке Волчьей Шкуры, потом поболтала по душам с собадью, потом… Провал. Но я чувствую какую-то тревогу. Будь проклят создатель мут-дью! Даже если я когда-нибудь и создам его статую – я тут же разобью её на мелкие кусочки, ибо этот провал в памяти точно произошёл по вине пойла. Так, сосредоточиться. Вчерашняя ночь. Я на грани пробуждения, и… И что? Нет, я слишком много думаю – можно было просто открыть портал и в самом деле смахаться отсюда. Но нет же… Мои раздумья прерывает свист пращи и попадание камня точнёхонько промеж лопаток. Боль настолько резкая, что у меня темнеет в глазах. – Вот она! Я быстро оглядываюсь, не давая себе упасть на колени. Увиденное может порадовать кого угодно, но только не меня. Если ты имеешь своё мнение – готовься остаться с ним в полном одиночестве. Если ты не только имеешь, но ещё и открыто демонстрируешь свою жизненную позицию – готовься, что найдутся несогласные и однажды предпримут попытку переубедить тебя силой. Вот. Именно такой момент. Религионеры. – Оставьте меня в покое, я не желаю зла. – Нечистая сила многолика в своих воплощениях! Покайся, грешница! – Опять? – скорее удивляюсь, нежели испытываю возмущение я. Вечно одно и то же, – Необязательно было в меня кидаться. Давайте просто разойдёмся, пока все целы и невредимы. – Складно говоришь, ведьма, да только нет тебе прощения! – старший из братии (всего их четверо, одна – женщина) потрясает кулаком в воздухе. Не могу поверить, что спрашиваю, но… – А что я сделала? – Ты меняешь облики, превращаешься в разных тварей, но самое страшное… – существо моего пола выдерживает достойную аплодисментов драматическую паузу, – Твоё тело! Где твоя честь и скромность, где твоя покорность?! Опомнись, не то будет поздно! – Моё мировоззрение таково, что люди тоже являются животными, – спокойно поясняю я, надеясь, что от возмущения они перестанут столь угрожающе надвигаться в мою сторону. – Да как ты смеешь?! – А исходя из этого, моё тело не более отвратительно, чем тело кошки или собаки. Мир сновидений – общее достояние и никому не принадлежит. А значит, здесь нет и свода законов наряду с запретами. Мне не нужна ни ваша, ни чья-нибудь другая религия. В моей системе мира нет места богу или богам. Я не пытаюсь переубедить вас – вы вправе жить в том мире, в котором вам удобно. И поэтому прошу отнестись уважительно и ко мне. – Не будет тебе уважения, бесово отродье, пока не покаешься и не станешь вести себя сообразно порядочной женщине! Ты признаёшь свою вину? – Моей вины нет, – пожимаю плечами я. Мышцы на ногах судорожно напрягаются. Видимо, конфликт переходит в разряд неизбежных. – Значит, ты отказываешься признаться? У тебя всё ещё есть шанс покаяться. – У вас всё ещё есть шанс убраться, – я прикидываю, владеет ли кто-то из них техникой наложения глифов. Поздно. Пора наутёк. И… Ну да, подкрались сзади. Классика. Я превращаюсь в мангуста, чтобы нырнуть им под ноги, а потом мчу изо всех сил, обратившись волком. Сзади творят глиф – и в следующую секунду мои лапы повисают в пустоте. Кошка! Тело слушается сигнала как раз вовремя, и я аккуратно приземляюсь на дно выпрошенного у пространства карьера, а мои преследователи тяжело плюхаются следом. – Не уйдёшь! Воздух вибрирует. Купол! Они создают купол! Чёрт!! Я снова принимаю волчью форму и вцепляюсь зубами в энергетическую преграду, но над ней работают сразу два адепта, и она мне не поддаётся. Оборачиваюсь к ним и клянусь запомнить каждого. Вся взъерошилась, хвост словно вымпел, и какое-то время они боятся подходить, глядя на жемчужный ряд моих зубов, поблёскивающих в сумраке. – Чего встали? Хватайте её! То, что они смогут меня побороть – вот эти молодцы с бицепсами, как моя голова – даже не вызывает сомнений. Однако купол ещё не сомкнулся на вершине, а эти ребята любят церемониал… Да, вот и он, долгожданный церемониал. Они суют мне в морду полуистлевшую книгу. Я сейчас что, обязана корчиться от боли? Нет, они серьёзно?! И, в тот самый момент, когда к моему загривку тянется тяжёлая ручища… ВЫПЬ! Облик так быстро схлопывается в новую форму, что добытчик не успевает отреагировать и получает от меня клевок прямо в лоб. Я взлетаю, но… У выпей есть один недостаток. Длинные ноги. Меня швыряют наотмашь, и по волне тупой боли, охватившей солнечное сплетение, я понимаю, что их терпение кончилось. Я успеваю снова превратиться в волка, но они набрасываются на меня с такой яростью, что, будь мне нужен здесь кислород, в лёгких бы уже воцарился идеальный вакуум. Я прикусила язык, от боли слезятся глаза, но я нахожу в себе силы скалиться. Пытаюсь встать, стряхнуть, но меня держат крепко. Поэтому я расслабляюсь – ни к чему так надрываться. Пока. Кажется, их несколько озадачило моё внезапное успокоение. – Грешница, – говорит главный из них, садясь передо мной на корточки. Если бы я могла, я бы с радостью откусила его самодовольные яйца. – М? – подталкиваю к продолжению я, раздувая ноздри с видом упыхавшегося на корриде быка. – Прими свой достойный человеческий облик, хорошенько подумай и ступи на путь истинный. Я уверен, ты найдёшь нужные слова. Их способность надеяться до последнего изумляет меня. Но он не сказал, нужные для кого или чего именно – и я вцепляюсь в эту непреднамеренную лакуну. – Хм… – я немного хмурюсь, недовольная тем, что ко мне прикасаются, и поднимаю на него глаза. Успокоиться. Чуть улыбнуться. И сказать… – «Если бы кто-то посмел сказать всё, что он думает об этом мире, для него не осталось бы здесь места. Когда в мир является человек, мир наваливается на него и ломает ему хребет. Он не может жить среди этих всё ещё стоящих, но подгнивших колонн, среди этих разлагающихся людей. Наш мир – это ложь на фундаменте из огромного зыбучего страха. Если и рождается раз в столетие человек с жадным, ненасытным взором, человек, готовый перевернуть мир, чтобы создать новую расу людей, то любовь, которую он несёт в мир, превращают в желчь, а его самого – в бич человечества»… Они пока думают, что я пою по их души. Что ж. – «… Если является на свет книга, подобная взрыву, книга, способная жечь и ранить вам душу, знайте, что она написана человеком с ещё не переломанным хребтом, человеком, у которого есть только один способ защиты от этого мира – слово; и это слово всегда сильнее, чем все орудия пыток, изобретённые трусами для того, чтобы подавить чудо человеческой личности». Они поняли. Сжимают сильнее, но я успею: – «Если бы нашёлся кто-нибудь, способный передать всё, что у него на сердце, высказать всё, что он пережил, выложить всю правду, мир бы разлетелся на куски, рассыпался бы в прах – и…» Сильно прижали. Я хриплю: – «И ни Бог, ни случай…» – Замолчи! – «Ни воля не смогли бы собрать все эти…» – Богохульство! – «Кусочки, атомы, кванты, из которых он состоит». Вместе с моей цитатой в их постные мины взглянул несравненный бунтарь Генри Миллер. И я растягиваю губы в улыбке. Я смеюсь вместе с ним. Над ними. Этого мне не простят. Но это была моя минута торжества. И я шлифанула их Миллером, да так, чтобы помнили. Готова поспорить, они жгут его книги по выходным. – Что решим, братья? – Много болтает. – Узду для болтливых женщин на неё! – Точно! – Мы не убьём тебя, – сообщают мне. – Какое счастье. – Но ты заблудилась, дитя, – его снисходительный тон отзывается уколом где-то в районе печени, – Пойми, это для твоего же блага. – Женщине полагается больше молчать и больше слушать. – А это тогда точно женщина? – интересуюсь я у своей коллеги по полу, скашивая на неё глаза. Если они думают, что я буду молить о пощаде – пусть забудут об этом. Увидев аппарат пыток, я снова начинаю судорожно дёргаться и кусаю чужие пальцы, пока мне разжимают рот. В язык и губы вцепляется нечто с крючьями, щелчок внутреннего замка – и я в ловушке. Точней, вся моя голова. Странно, но не одна я желаю прервать миг их триумфа. Из дыры наверху появляется любопытствующая морда Мигрирующего. По треску понятно, что его сородичи уже делают на куполе собственные окна. Наверное, все мы сейчас напоминаем голодным тварям эдакую капсулу с мясом. По счастливому стечению обстоятельств, пробравшись внутрь, Мигрирующий сбивает с ног держащую меня ватагу, и, пока настало замешательство, я запрыгиваю на хребет твари и что есть силы пинаю её ногами. Мигрирующий встаёт на дыбы, словно необъезженный конь, я отталкиваюсь от его шеи – и вцепляюсь в разорванное полотно купола. Оно угрожающе прогибается, словно лист желатина, но держит. Внизу религионерам, кажется, не до меня – они с визгом отбиваются от шестикрылого хищника, растеряв абсолютно все крохи своего былого величия. По дрожанию моей зоны эвакуации я понимаю, что адепты творят защитные глифы для товарищей. Купол теперь может распластаться в любую минуту. Я быстро карабкаюсь наверх и неловко скатываюсь на землю, из-за тяжести намордника зарываясь носом в песок. Попытка отплеваться вызывает жгучую боль, так что я только фыркаю, прочищая нос. До Железного леса рукой подать, его чаща будет ко мне милостива. Только забредя достаточно далеко, я решаюсь приняться за намордник. Снизу, под подбородком, мокро. Что это? Маслянистое. Не могу поверить, что это кровь. Такого просто не может быть. Я сажусь на прохладный берег речки и методично обшариваю основной обруч. Там, где должен быть паз для ключа, меня ждёт пустота и слабое электрическое напряжение. Глиф. Краем глаза я замечаю, что Мигрирующие поднялись в воздух, и две молодые особи перекидывают друг другу фигурку, похожую на потрёпанную тряпичную куклу. Не буду отрицать – я испытываю от этого зрелища мрачное удовлетворение. Может быть, перед концом он просил своего бога сделать себя чем-то иным, нежели просто куль мяса. Ничего. Желудки Мигрирующих споют ему славную погребальную песнь. Ладно, гори оно синим пламенем, но… Откуда эта кровь? Как далеко на самом деле они зашли? Где копнули? Дело ведь вовсе не в уздечке. Изнутри обруч покрыт письменами. Их идеями. Я наклоняюсь, окуная в воду подбородок. Раны продолжает жечь. Это душевные раны, которые наше с Голем тело вскрывало и зализывало годами. И теперь в них снова попала шрапнель возрастом в несколько тысячелетий. Женщина хуже мужчины, гласит эта шрапнель. Раз в месяц ты – грязное животное, не имеющее права касаться священных предметов. Ты не имеешь права контролировать то, что находит пристанище в твоей утробе и должна рожать каждого ублюдка, даже если в итоге твои паховые нервы истреплются в метёлку, а грудь превратится в два нелепых мешка для мусора. Когда говорит твой самец – ты не должна перечить. Ты не имеешь права уйти, даже если твоя любовь умерла. Тебе не нужно лезть в высшие сферы. Не нужно быть умной. Лучше живи жизнью клопа, который при малейшем изменении окружающей среды прячется под обои и боится шелохнуться. Молчи. Подчиняйся. Тупей. Хватит!! Я ломаю ногти о свой намордник, который в итоге становится скользким от крови. Я так возмущена и расстроена, что не могу ни в кого превратиться. Да как они смели, какое они имели право распоряжаться моим телом?! Кто даёт право тысячам таких, как они, делать каждую женщину каким-то ресурсом, достоянием, подобным безмозглой элитной свиноматке, которую даже не спросят, кого она предпочитает в партнёры? Подобным собаке, которая должна забыть, что она умеет лаять и кусаться и встречать каждый пинок хозяина восторженным и благодарным визгом… Пластина ранит мой язык при малейшем движении, и после тщетной попытки откусить её от основания уздечки я разражаюсь негодующим яростным мычанием. Иной бы заплакал, но моя единственная реакция на несправедливость мира это злость, бескрайняя, как густые лавовые реки. Я принимаюсь в исступлении возить этим шлемом по земле и камням, пока не начинаю чувствовать во рту привкуса глины и опавших листьев. И тут совсем рядом со мной кто-то протяжно пыхает носом. Этого мне ещё не хватало. Я быстро вскакиваю, чтобы очутиться лицом к лицу с собадью. Той самой, встреченной у кабака. «А. Это ты», – одними глазами говорю ей я, садясь обратно, точней, неловко оседая на землю. Я так устала, что не до конца осознаю всего спектра возможных действий, которые могут быть осуществлены в отношении меня со стороны этой четвероногой особы. Но её выбор меня изрядно удивляет. Собадь опускает голову и своими костистыми челюстями бережно обхватывает уздечку. Изо рта животного несёт чем-то кисловатым, но мне ли жаловаться? Сейчас она может сдвинуться на пару миллиметров – и благополучно, без особых усилий откусить мне что голову. Но… Дзвяньк! Крепления не выдерживают, и я теперь могу освободиться. Правда, из-за спешки вылетают скрытые в передней части крючья, и после снятия я могу представить себе, как чувствовал себя Локи после того, как враг заштопал ему губы. – Спасибо, – благодарю я, отплёвываясь от солёной слюны, – Ты классная. Её небрежная силища, впалые бока и растянутые соски сейчас вместе воплощают для меня истинный облик могучей, почти бессмертной женщины, которая может преодолеть любые трудности, успевая жить, любить и дарить жизнь другим. С позволения владелицы я осторожно глажу костяную переносицу. Тут она отступает, востря уши. Видимо, мать зовут спрятанные в чаще щенки. Оглядывается на лес, потом на меня. – Ничего, подруга, я понимаю, выпьем по кофе в другой раз, – шучу я. Собадь виляет хвостом на прощание, и разворачивается с поразительными для животного такого размера ловкостью и изяществом. А во мне растёт и ширится буря…