Игра с химерами

Нет ничего увлекательнее, чем с утра (точней, с ночи, если считать земными сутками) пораньше погоняться за грифоном. – Да стой ты! – я из последних сил пытаюсь заарканить полудикую тварь цвета ядра грецкого ореха. Будь проклята Небесная Академия с их полубезумными правилами приёма! Мне и нужно всего-ничего – но поди ж ты! К ним полагается прилетать на грифонах. А спорить с вооружённой до зубов стражей мне как-то лень. Потрачу на разборки слишком много времени, засну у них на входе, а проснусь уже в воздухе, в кольце из Мигрирующих. Не, вообще не мой вариант. Так что… – Лежать, курица ты пустоголовая!! – я словно паук вцепляюсь в жилистую шею животного. Грифоны настоящие нарциссы. Если она (это – особа женского пола) решит меня стряхнуть – я выдерну ей пару пучков перьев. Так что она выполняет команду «лежать» с изяществом Тунгусского метеорита. Так, теперь перелезть… Отлично! – В Небесную Академию, пожалуйста, – я прижимаюсь к ней, берясь за кисточки на её ушах. Это единственное место, за которое можно держаться, находясь верхом на грифоне. Ну ведь никто и не говорил, что будет легко, верно? Орешка разгоняется и взлетает, прыгая с обрыва, а потом начинает набирать высоту. Она пыхтит, и я чувствую каждый мускул её разгорячённого тела. Неплохо бы научиться превращаться в грифона, но нельзя. Как я уже говорила, в таком случае вирт может просто взять и без спроса внести экспериментатора в реестр собственных тварей. Земные же животные ему неподвластны, и превращаться в них относительно безопасно. Мы тем временем рассекаем облака, окунаясь в голубизну и солнце. Это как лететь на самолёте, но только снаружи. А ещё этот самолёт покрыт шерстью и перьями. Ерунда, если подумать, и уже давно всем приелась. В наш-то высокотехнологичный век! Академия начинается с золотистой вспышки, которая увеличивается при моём приближении. Она родилась в сознании какого-то арабского путешественника после явления, известного как фата моргана, увиденного им посреди пустыни. Так что теперь это строение со множеством башенок и пристроек летает себе по миру сновидений на антигравитационной подушке и нянчит в своих стенах из кахолонга и белого мрамора изобретателей, по каким-то причинам опередивших своё время и способных раздобыть материалы для своих изысканий только здесь и нигде больше. Были случаи, когда они уходили – и заставляли мир захлёбываться от восторга, а то и скандалить до пены на губах. Хотела бы я тут поучиться, будь я помоложе и будь у меня то, что можно дать этому или тому миру – миру плоти, крови, сухожилий и костей. Но мы с этими ребятами – разные клетки в мировом живом организме. Они мозги, ведь они изобретают, изящные нейроны с длинными усиками. А я фильтрую, разбираю на составляющие, бросаю грязь на бумагу и терпеливо откладываю в шкатулку те сокровища, что иногда нахожу. Как печень. Клетка печени. Так или иначе, а эта клетка долетела. – Эклипс, – узнаёт меня один из стражников. Я дежурно улыбаюсь, замечая озорные огоньки в его глазах. Мы с ним знакомы, с того самого раза, как я припёрлась без грифона, и потом этому доблестному молодцу выпала честь выкидывать меня с платформы, пока я в это время вопила, брыкалась и намеревалась трижды, если не четырежды расцарапать ему лицо. Весёлые были времена… Я слезаю со своего извозчика и наколдовываю собачье печенье. Моя служба доставки жеманно вынимает лакомство из моих рук, и, сделав отличное позёрское сальто, исчезает где-то внизу. – Назовите место, в котором хотите оказаться после возвращения в вирт, – просит меня существо, напоминающее красного, чрезвычайно лохматого упыря. – Я сюда на две ночи. Потом – мой личный Шпиль, – я протягиваю руку, на которой покачивается меркаба, и менеджер считывает координаты, переводя их на браслет: – Держите. Хотите увидеться с кем-то конкретным? – С Роборосом, химиком, – отвечаю я, надевая пропуск на левое запястье, – Дорогу я знаю. И где он обычно бывает в это время тоже. Мой знакомый так предсказуем, что я даже чувствую подобие чего-то схожего со скукой, когда нахожу его на пустой веранде, застеклённой витражами в человеческий рост. Роборос терпеть не может эти стёкла, поэтому кормит пространство вокруг них своей энергией, чтобы те становились прозрачными. Помещения без окон его тоже не устраивают: по понятной причине, Небесная Академия является желанным пристанищем для ветров всех мастей, в том числе и самых буйных. Бывает время, когда Робороса не колышут и витражи – например, когда он вовсю химичит. Но это не тот день. Сегодня определённо намечены испытания. Иногда его пугают голос или мысль, поэтому я вбрасываю в окружающее пространство частицу своей энергии и терпеливо жду. Заметил меня. Может, пока не видит из-за чёлки, но что почувствовал это точно. Даже в дни, определённо лишённые творческого кризиса, этот юный изобретатель более всего похож на нелюдимое и в придачу коренастое животное вроде дикого хомяка, сейчас расположившегося посреди бумаги разных сортов и тут же захлопнувшего свой вместительный кейс при моём малейшем приближении. – Готова спорить на что угодно – у тебя есть для меня бомба, – усмехаюсь я, когда он наконец изволит поднять на меня свои разноцветные глаза. У Робороса гетерохромия: одна радужка грязновато-коричневая, другая словно вырезана из чистейшего, наполненного голубизной неба. Уже за один этот промельк неземной чистоты можно простить ему то, что он говорит мне вместо «А! Рад тебя видеть». – Ты рано. Я как раз собирался обложить дверь пластидом, чтобы ты наконец перестала сюда шастать, тварь ты бесстыжая. – Имела неловкость нарушить монашеское уединение великого Робороса? – я подхожу ближе, и он тут же утыкает глаза в пол. Тело мальчишки как раз начало долгий путь пробуждения, так что сейчас ему и хочется, и не хочется смотреть на меня. Общаться с людьми ему сложновато; отчасти потому, что он здесь. Его земное тело благополучно застыло в коме после почти удавшейся попытки самоубийства из-за того, что Робороса травили в школе. Возможно, предвкушение новых ощущений заставит его вернуться назад. Я не знаю, но моя нагота ничего мне не стоит, а для него особо и не жалко. Он хороший парнишка с телосложением барсука и пытливым умом на борту. У нас с ним одинаково хреновая степень приживаемости где бы то ни было, если там полно людей. Умные настораживают… Ладно. Я сажусь рядом с ним – для Робороса «рядом» это на расстоянии трёх-пяти метров – следя за тем, чтобы не потревожить разложенные тут и там материалы. – Что на этот раз? – он сдувает чёлку с носа и создаёт из части бумаг вполне себе ровную стопочку. – Для начала я хотела спросить, как у тебя дела, – притворно расстраиваюсь я. – Как сажа бела, – тут же огрызается он. Что я могу поделать? Социопаты, похоже, моя узкая специализация. – Пусть так. – В твоей ауре что-то поменялось, – он даже дёргает носом. Я слегка улыбаюсь при слове «аура», давно не слышала этого эзотерического словечка. – Я близка к своей цели как никогда, Роборос. – По мирам ходят сплетни, что ты кетцаля объезжала. Бред, как мне кажется, – его тон становится дружелюбнее, и вот результат – бумаги снова разложены на прежние места. – Было такое. – Серьёзно?! То есть… нафига? – он изо всех сил пытается скрыть своё любопытство, и я засчитываю его праведные труды в этом направлении. – Религионеры. – А, эти… – разноцветные глаза тут же закатываются, – Один недавно дежурил над моей кроватью в больнице. Со своими песнями и плясками… Ну, знаешь, чего тебе объяснять, – Роборос шевелит пальцами, будто играет на пианино, – Сковорода для меня смазана, печь затоплена, но если бог захочет – я тут же вернусь. Ха! – Так вернись и скажи ему, что ты об этом думаешь. – Ты издеваешься? Они и слушать не станут. В колонку «чудо» впишут, и я всю оставшуюся буду падать ниц перед этим просвящённым словно дрессированная собака. Нет уж! Я повременю. – Надеюсь, недолго, иначе носитель может умереть. – Я знаю. – И ты станешь новой птичкой Хель в Мокрой Мороси. – Не стану. Академия защищает своих учеников. Власть Хель сюда не простирается. – Это в том случае, если ты на момент смерти будешь здесь, а не где-то ещё в поисках материалов. Он быстро складывает два и два, и, наконец, сдаётся: – Ладно, не нуди. Я свой предел знаю, я успею вернуться… Чего сама пришла? – Я теперь живу на берегу Сумеречного моря. – Могла просто послать пригласительный… Шучу, – он открывает свой кейс, – Вот. Только не увлекайся. Ему легко говорить. Карандашами, пастелями и маркерами Робороса в вирте можно рисовать целые миры. Мне хочется освежить обстановку, но я пускаю слюни на все его разработки разом. Однако и о правилах игры забывать нельзя. – Покажи мне что-нибудь новенькое, – я вовремя вспоминаю о столь необходимом poker face. Роборос согласно кивает, выдвигая отсек с довольно объёмистой палитрой: – Думаю, где-нибудь у себя ты решишь сделать плитку. Средиземноморский стиль и всё такое. Смотри, – он ловко набрасывает на бумаге ряд квадратов и пускает в ход маркеры. Чистый лист моментально преображается. Передо мной теперь матовая плитка цвета слоновой кости, с декоративными трещинами и потёртостями. Роборос рисует также мох и корни растений, следы мышиных коготков и подтёки дождя – и всё это на квадратах 3x3 сантиметра. А потом отрывает участок от исходного листа и подаёт мне готовый образец. – Это восхитительно… А эти? – я указываю на толстые карандаши. – Грубые текстуры. Битый кирпич, глиняные черепки, галька, россыпи костей. – Этих я тоже возьму, – тут же заявляю я, глядя, как его зажирает жаба и он старается не моргать, лишь бы скрыть это. Я отбираю понравившуюся канцелярию в небольшую пирамидку. Этого хватит, чтобы освежить Шпиль и его окрестности, а также установить новые оборонительные барьеры в дополнение к защитному куполу. Я бы и сама могла бы с этим заморочиться, но должна буду провести не одну ночь, придумывая и применяя. К тому же это очень истощает запас жизненной энергии, а я до сих пор не совсем окрепла после контакта с нервной системой кетцаля. – Всё? – несколько грубовато интересуется Роборос, и после одобрительного кивка закрывает свой кейс со рвением человека, задраивающего разгерметизировавшийся отсек на космическом корабле. Я создаю тубус и жду, пока хозяин материалов рассчитает меня. – М… Эти, да вот этот, и плюс растушёвка с перьями… С тебя 15 соулов и 2 крипы. – Это ограбление средь бела дня, – вполне резонно замечаю я. – Тогда откажись от чего-нибудь, – тут же предлагается мне. Я представляю себе радость Голем в том случае, если я принесу эти сокровища в полном комплекте, и начинаю торговаться. – Моё тело пока не способно выбросить столько энергии. Даже половина оговорённой суммы вызовет сонный паралич и приступы слабости на день или два. – Для меня их сделать тоже не зубочисткой в зубах поковыряться, знаешь ли, – заводится Роборос, – Я вообще в коме! – Давай не будем мериться яйцами и яичниками, – примирительно бормочу я, – Слушай, а смешанный платёж тебя устроит? – У тебя есть запас душесосудов? – оживляется он. – Нет, я ведь уже давно не дример, и стараюсь никого не убивать. – Блин… Что тогда? – Я буду позировать тебе. Думаю, это стоит трети суммы. – Не стоит, – более чем уверенно говорит Роборос, сканируя меня с ног до головы. «Тоже мне нашёлся великий ценитель, мать твою!!» – орёт что-то во мне, но виду я не подаю. – Аврора бореалис. Кажется, химик не верит своим ушам. – Как? Разве живые люди могут… – Я тренировалась перед приходом сюда, – киваю я, – И готова рискнуть. Аврора бореалис. Вывертень. Душа наизнанку – вот её имена. Навык, способный распылить по всему вирту вздумавшего применить его. Насколько я знаю, это самое красочное умение из тех, для практики которых не нужно оружие или тайное знание. И Роборос не в состоянии отказаться. – Ты серьёзно намерена это сделать? – на всякий случай переспрашивает он. – Так мы договорились? – Да… Но если ты не сможешь вернуть исходную целостность – я тут не при чём и не буду должен собирать твои клочья по миру сновидений! – Мне бы не хватило наглости просить о чём-то подобном, – я устраиваюсь поудобнее, – Если ты готов, то постарайся не моргать. – Сейчас, – он складывает мои покупки и подгребает все свои вещи под себя, зная, что аврора бореалис способна разметать всё окрест не хуже среднестатистического урагана. Иногда оно даже может использоваться как атака для крайнего случая, и тогда тот, кто её использует, в своей отваге и безумии может превзойти знаменитых берсерков. Я удобно устраиваюсь на полу его лаборатории. Роборос хочет что-то сказать относительно моей ленивой полулежащей позы, но тут же закрывает рот. Такое положение тела, по идее, не позволит мне распылиться до точки невозврата. Я прикрываю глаза и начинаю беззвучно шептать, сплошным текстом, как конкретные, так и абстрактные слова, позволяя им сливаться в практически бессмысленный текст. Где-то там – мои первые деньки в мире сновидений, моё первое превращение, моё первое золотое тело… От кожи отделяется почти невидимый дымок, потом ещё и ещё. Пространство вокруг начинает светиться. Меня сотрясает дрожь, но это очень приятное чувство. Я рассеиваю себя порциями, а энергия скатывается в комки, слипается в образы. Надо мной появляется туманный силуэт огромного волка, которого разрывает пополам вдоль могучего тела, и две новообразованные головы исступленно рычат, становясь крыльями, покрытыми кожей и почками готовых развернуться перьев. Встаёт на дыбы лошадь. В радужном сиянии мечутся летучие мыши. Отблески всё интенсивнее. Меня неистово выгибает, будто пространство вздумало сделать из моего позвоночника лук. Цвета сливаются в золотой, и когда я вижу, что породила, мои зрачки сами собой расширяются от удивления. Это она, с удлинённым каре, фиолетовой прядью в косой чёлке и в форме дримера. Корсет, наплечники, широкие штаны из парусины и глаза. Мои серые глаза. Её серые глаза, но без моего металлического блеска. Тёплые глаза, полные нежности и сострадания. Наша с Голем мать. Я почти вижу её бейдж… Нельзя! Пути назад нет. Я больше не пущу её в эту реальность. Она погибла, рожая нас. Прости, плоть плоти моей. Я должна уничтожить тебя снова. Полная метаморфоза мне сейчас не под силу, но челюсти согласно вытягиваются, а уши заостряются с этой восхитительной ноющей болью. В этот же момент золотистый образ, сосущий мою энергию, вытаскивает из кармана карту перевоплощения. Спазм скручивает спящего где-то далеко и ничего не подозревающего носителя, когда я резким рывком встаю на уже просвечивающие ноги и одним точно выверенным движением вцепляюсь ей в горло, быстрым поворотом головы ломая послушную шею и чувствуя, как её жизнь, смирившаяся и покорённая, стекает ко мне в глотку. Естественный отбор. Выживают приспособленные. Клац! Всё закончилось. Волчьи челюсти захлопнулись в пустоте. Воздух всё ещё вибрирует, а витражи на окнах тоненько дрожат, словно испугались того, что увидели. Роборос не шевелится. Еле дышит. Разноцветные глаза выпучены, как у глубоководной рыбины. – Думаю, мы в расчёте, – я протягиваю руку и сразу же получаю тубус. Хочу попрощаться, но сейчас он едва ли ответит. Пора вернуться к земному телу и вывести его из сонного паралича. Поэтому я вскарабкиваюсь на одну из каменных ниш, вспугивая устроившихся там белоснежных голубей с мохнатыми лапками, и отправляюсь проживать ещё один человеческий день, отстояв свою самость у существа, когда-то породившего меня. Мне безумно жаль. Правда. Но я для себя дороже.