Острые лезвия

Кажется, что отсутствие цели — тоже цель. Это одновременно угнетает и дает призрачную, робкую надежду на что-то, чего и сам Леви не может понять, образ чего все никак не сложится в полную картинку. Сейчас он одинок. До зубовного скрежета, он одинок и болен глубоко в душе. Все, кем он дорожил, так и не увидели свое идеальное будущее. Все они уже отошли за грань, их образы даже в голове стали покрываться скорбной пылью. Кажется, Леви стал забывать голос тех, кому посвятил всю свою жизнь. Кажется, что острые, словно лезвия, прожитые дни все дальше относят его от прошлого. Дальше от них. Первой была мать. Леви почти ее не помнит, но все еще чувствует, чувствует свою жгучую к ней привязанность. В памяти смутно ворошатся моменты глубокого детства, когда у Кушель еще хватало сил вставать с постели, и она могла посвятить то немногое свободное время сыну. Леви помнит. Помнит, как перебирал мамины волосы, когда она крепко прижимала его к себе во сне, будто пытаясь оградить от черни мира. Помнит, как рассматривал потрепанную и едва держащуюся на переплете книжку с картинками, сидя у матери на коленях. Помнит, как делил всю свою жизнь с тем единственным человеком, которого знал. А еще помнит тот момент, когда ее дыхание постепенно, с каждым днем все больше и больше, слабело. И потом пресеклось. Помнит, как тогда, будучи еще совсем маленьким мальчиком, он сначала не понимал, что произошло. Для него мама просто на долго заснула. А потом дошло, что это навсегда. Когда пришло осознание, что она больше не проснется, истерика накрыла с головой. Леви помнит. Помнит, как выл над телом единственного близкого человека. Как в их дверь стучали руками и ногами и велели заткнуться, и он затихал на какое-то время. А после снова захлебывался в крике так, что, кажется, его слышал весь Подземный город. Кричал отчаянно и самозабвенно, теряясь в звуке и топя в этом крике всю свою боль, все свое детство, всю свою жизнь «до». Разрываясь напополам. Не щадя глотки, которая, кажется, к третьему дню была содрана в кровь. В какой-то момент, что-то внутри все же надорвалось. Кажется, это было даже глубже, чем душа. Нечто настолько тонкое, эфемерное, что сломать его было проще простого. И это что-то заставило его замолчать. Заткнуться, как и просили. Просто замолчать и дожидаться, дожидаться чего-то, что следовало бы после. Накрыв мать белым покрывалом, как мог, Леви ждал. Ждал конца или спасения — не важно, все одно. Леви помнит, как пришел Кенни. Просто вошел в комнату, сразу же подходя к кровати. Его слова доносились мутным туманом, из которого воспаленное сознание выцарапало лишь один вопрос. «Как тебя зовут?» И короткое, лаконичное «Леви. Просто Леви» было ответом на вопрос. Жизнь продолжилась, но уже не так. Ничто уже не было бы так. Кенни был отличным учителем. И отчимом. На какое-то время он действительно заменил Леви отца, уча всему, что знал сам. Леви помнит. Помнит, как учился правильно бегать, чтобы не расходовать слишком много сил. Помнит, как учился драться, поминутно валяясь в грязи, куда его спихивал Кенни. Помнит, как ему впервые вручили нож, поблескивающий неровным блеском в огнях подземелья. Помнит, свою первую жертву. Осознанную, отнятую жизнь неизвестного мужика с брюшком и лысиной. И все свои следующие жертвы он тоже помнит. Скурполезно, с сосредоточенностью маньяка, он считал каждого, кого побеждал и от кого забирал частичку силы. Эти люди были его ступенями на пути к Силе. А еще Леви помнит, как Кенни ушел. Просто ушел. Растворился, будто никогда и не было. Не явился домой ни в первый день, ни в следующий, ни даже через неделю, хотя Леви ждал его все это время преданным щенком. Надеялся, что это всего лишь еще один этап обучения. Боялся, что теперь он точно один. Бесповоротно. Что-то эфемерное все еще скребло на душе, завывая где-то внутри. И в очередной раз надламываясь, уже под углом «доверия», а не «детства». Может месяц, а может и пару лет, не вспомнить, Леви шатался по Подземному городу неприкаянным призраком. Жил так, что это нельзя было назвать жизнью. Скорее, существовал. Выживал, как и заповедовал Кенни. А дальше он встретил их. Фарлан и Изабель. Они стали ему почти как брат и сестра. Они стали его семьей. Они стали его всем. Ради них он готов был пойти на что угодно, ради их жизни он готов был продать свое существование, даже обменять не глядя на что будет угодно Судьбе. Эти годы были одними из лучших. Адская боль в душе притупилась, покрылась призрачным налетом пепла. Важнее всего стала защита тех, кто был дорог. Защита семьи. Верность семье. А потом, в какой-то момент, все это оборвалось. Леви помнит. Помнит, как они увидели Разведкорпус впервые. Помнит крылья на плащах, что будто развевались за спинами этих людей. И помнит то единственное лицо, которое запомнилось больше всех. Эрвин Смит. Человек, который перевернул его мир. Вытряхнул его до дна, а после наполнил заново. Леви помнит. Помнит, как вступил в Разведкорпус. Помнит и первую экспедицию. А еще помнит смерть своей семьи. Фарлан и Изабель мертвы. По его вине. Не углядел. Не защитил. Не оказался рядом в то самое время, когда был нужнее всего. Проиграл-проиграл-проиграл в этой бесконечной войне со Смертью, что тянулась за ним бесконечным шлейфом мертвых тел. Эфемерное нечто надломилось со стороны «ответственности». А еще Леви помнит Силу, что пробудил в нем Эрвин Смит. Силу, которая позволила отпустить, пусть и не сразу. Отпустить и простить, наконец, себя. Силу, за которой он пошел. Силу, которая теперь стала его ориентиром со светлыми волосами и потрясающими, небесными глазами. Силу, что дала цель и смысл жить. Просто Силу. Леви помнит. Помнит свои годы в Разведке, помнит Ханджи и Моблита, Майка и Нанабу, всех, кто когда-то сложил головы на поле боя или, напротив, выжил, вернулся за стены. Помнит всех вместе с Эрвином и делит пополам его бремя. Именно в этот момент Эрвин становится для него всем. Опорой. Поддержкой. Силой и уверенностью. Целью. Самой жизнью, как бы банально это не звучало. Эрвин был, есть и будет для него всем. И Леви помнит, что он почти так же стал для Эрвина единственным. Сильнейшим. Помнит их вечерние посиделки за чаем над картами и книгами за неспешными разговорами. Помнит экспедиции, полные крови и криков вокруг. Помнит Митру, королевский замок и пухлощекий высокий народ. Помнит Короля и Военную Полицию. Помнит всех. Но больше всего он помнит то, что происходило ночью, под покровом темноты. Помнит прикосновения того, кому посвятил свою жизнь, отдал всего себя. Помнит то невероятное, ни с чем не сравнимое наслаждение от собственных и чужих вздохов. От слияния не только духовного, но и физического начал. Помнит своего человека во всех самых мелких деталях, в каких его не знал никто и никогда. Он помнит все. Особенно помнит, как точно так же отдавался своему человеку. Как дарил всего себя ему, Эрвину, будто приз оставаясь на милость победителя. Как капитулировал перед своим командором, добровольно сдаваясь в плен этой страсти. Леви помнит, что прервало эту идиллию. Сто четвертый кадетский набор. Эти дети заставили его вынырнуть из этой спокойной и даже размеренной жизни. И уже не вернуться. Аккерман никогда не забывает то, что происходило дальше. Суд над Эреном, где Эрвин едва ли не на коленях умолял его избить парня. За кулисами, естественно. Чтобы получить этого детеныша-титана в Разведкорпус. Дальнейшую разлуку, которая жгла не хуже раскаленного железа по душе. Эксперименты, которые Леви не видит смысла проводить, но не смеет перечить Эрвину и потворствует Ханджи в любом ее безумии. Очкастой он доверял почти так же, как и Эрвину. В другом плане, естественно, но все же. Их связь была поразительно крепкой с дружеской стороны. А дальше все перекручивается так, что даже в мыслях распутывать этот клубок страшно. Итог, как и всегда в его жизни, плачевен. Эрд Джин. Гюнтер Шульц. Оруо Бозард. Петра... Петра Рал. Еще раз треснуло «доверие». Майк. Раскололась надвое «дружба». Кенни. Кенни Аккерман. Родной дядя, который был «слишком плох для отца». «Семья» в который раз разлетелась на осколки, оставив в сердце зияющую пустоту. Эрвин. Эрвин Смит, единственный и неповторимый командор. «Любовь»... «Доверие»... «Семья»... «Цель»... Все потеряно вместе с ним. Всё и все. Кажется, жизнь разломилась окончательно именно в тот момент. Все разделилось на «до» и «после». А дальше жизнь текла только на одной цели, на одном слове. «Я ему пообещал убить Звероподобного». Леви помнит. Помнит, как 104 корпус, уже значительно прореженный в составе, чуть не погиб окончательно. Помнит их всех, выросших и возмужавших. Каждого помнит. Всех. Прямо как Эрвин когда-то, только теперь Леви несет эту тяжкую ношу один. Сваливать весь этот груз только на одну Ханджи — верх низости. Смерть очкастой добивает. Наверное, это уже не точно. Леви не знает, не помнит, когда он жил, а когда умер. Жизнь стала сера, потеряла если уж не смысл, то цель точно. Теперь цель вела в кромешный Ад, вслед за его единственным человеком. За Эрвином Смитом. Сейчас Леви доживает свои дни на инвалидной коляске в компании детей, Габи и Фалько. Но даже их присутствие и забота не могут удержать его исстрадавшуюся душу в этом мире. Все естество, не только покалеченное тело, слишком устало. Аккерман устал быть сильным. Просто устал. Леви чувствует, что проживет не долго. Может год. А может чуть больше. Не это важно. Важно лишь то, что острые лезвия, высекая невидимые искры, с каждым днем все сильнее ранят исстрадавшуюся душу. Отсекают его от прошлого, от себя. От мира. Единственное, на что Леви может надеяться — это память. Которая даже на смертном одре услужливо подкинет, сверкнув металлом лезвий, образ Крыльев Свободы. И Небо, лазурное, как глаза родного человека. Подкинет жизнь, которая канет в лету и оставит лишь память о себе, сохранившуюся в звоне стали и памяти уже других людей. Уже другого мира.