С Рождеством!

Эвелин не любила этот город. Она всё детство хотела уехать отсюда, копила деньги, мечтала сбежать как можно дальше, спала и видела себя где-нибудь далеко-далеко... Она не жаловалась, потому что знала: ей невероятно повезло, ведь она, в конце концов, жива и дышит, а не скрылась под каменной плитой, как, например, Джек, её бывший одноклассник, её родители, одна из пожилых учителей в местной школе, где она сама училась, младший брат, четырехлетняя соседка Элли со всей своей семьёй... только вряд ли это её существование можно было назвать жизнью. Так что всё-таки повезло ей или на самом деле нет?.. Сейчас она стояла, критично осматривая собственное лицо в мутном зеркале в гримёрке очередного дешёвого бара, в котором, конечно же, сидели только... ей не хотелось об этом думать. Девушка попыталась улыбнуться так, как планировала сделать это на сцене, перед всей этой благородной публикой с руками по локти в крови, и поняла, что её попросту тошнит. Нет. Из стеклянной дали на неё смотрела вовсе не Эвелин Грей. Это была развязная, наглая, бессмысленная девушка с пустыми кукольными глазами и тонной косметики на лице. Это было не она. Эвелин не такая и такой быть не может. Но приходится, ведь она не хозяйка своей судьбы, хотя и должна бы быть ей благодарна. Как минимум за то, что дала ей идеальный слух и превосходный голос, а это – плюс к шансу выжить и добыть себе какое-никакое пропитание. Эвелин покрутилась перед этим куском почти ничего не отражающего стекла, осматривая себя перед тем, как начать петь маньякам, мафиози, ворам... Что ж, платье на ней сидит вполне сносно. Решив, что с внешней подготовкой можно заканчивать, девушка пробежала глазами текст песни, которую она должна будет исполнить сегодня. В этом не было необходимости: все эти песни Эвелин знала наизусть, да так, что от зубов отскакивало. Сегодня – «С Рождеством!». Старая, как мир, песня, которую не пел только ленивый. Ладно, баян так баян, ей же легче. Уже стоя на сцене, Эвелин поняла, что самое сложное в её работе – улыбаться. Больше всего на свете ей хотелось отвернуться, чтобы не видеть этих наглых, красных от пьянства и чужой крови рож, но она знала, что стоит ей так поступить – и из зала ей прямо под сердце прилетит меткая пуля, ибо какой-нибудь невероятно важный «гость был оскорблен хамством персонала». Эвелин, закрыв глаза, протяжно вздохнула. Пианист, робкий рыжий мальчишка, посмотрел на нее, молча спрашивая, можно ли начать. Эвелин уверенно кивнула и приготовилась петь. — С Рождеством вас, милые друзья... Ложь. Ложью было пропитано каждое её слово. Это было так мерзко, эта светлая, добрая песня так не подходила этому отвратному заведению, что хотелось замолчать и уйти, – и пусть делают сами, что хотят. — ...Рада вас я встретить у порога... Как странно. С каждой секундой ей становилось все легче выдавливать из себя слова. Может, если Эвелин закроет глаза и представит, что поет для себя, ей даже удастся исполнить эту песню нормально... — ...Как ждала тебя, тебя, тебя! Как ваш путь, как долгая дорога? С Рождеством, с Рождеством Вас сердечно поздравляю. С Рождеством, с Рождеством, Счастья и любви желаю... Эвелин открыла глаза и тут же об этом пожалела. Какой-то пожилой, явно нетрезвый мужчина, пьяненько улыбаясь, отправил ей воздушный поцелуй. Как же мерзко. Но она улыбнулась и продолжила петь. Казалось, что весь мир затих в серой мгле, когда Эвелин, получив оплату, наконец ушла. Снег хрустел под ногами, вместе создавая своего рода музыку. Просто Эвелин шагала в такт играющей в голове и вообще почти всюду музыке: С Рождеством, с Рождеством, с Рождеством...