Поле

      — Слушай, Сал. — поле на окраине города сегодня было особенно спокойно. Небо белело облаками, лишь кое-где трескалось по швам, и были видны голубые внутренности. В радиусе десяти метров не было видно ни одного дома, ни даже заброшенного сарайчика. Всё было занято бескрайними колосьями, протоптанными тропинками, травой и полевыми цветами. Это отличное местечко, чтобы спрятаться от всего живого, кроме юрких полевых мышек. Такое ощущение, что это место в вакууме: даже ветер здесь не играется с растительностью, шурша ей. — Ты не задумывался о том, почему птицы не разбиваются о воздух?       Трэвис перебирал в своих руках сорванную ромашку, непозволительно белесую, с ярко-жёлтой серединкой. Привычка невротика постоянно вертеть что-либо в руках сидела в нем уже очень давно и не планировала никуда уходить. Ну конечно, с его-то отцом поживешь… Удивительно, что сдав экзамены Фелпс не отправился сразу же в больничную палату с круглосуточным надзором врачей и вечным принятием таблеток.       Сал многозначительно хмыкнул, уже успев приземлиться на землю, не особо волнуясь о том, что может запачкать одежду. Когда Сала вообще заботило так сильно что-либо, о чем Трэвис печется как ненормальный? Его не заботило то, что люди скажут о его внешнем виде, не заботили чужие принципы и мнение, хоть он и уважал его. Его не заботили ошибки, потому что их совершает каждый, не заботило то, что может опоздать домой или оступиться в людях. Не боялся людей.       А Трэвис боялся. Боялся до колющего и съеживающегося в сердце. Страшился с самого детства и обходил стороной, а когда это перестало работать, то стал бросаться и кусаться, как уличная собака. Теперь людей пугал уже он. Они остерегались его, обсуждали между собой его грехи, нелюдимость, резкие слова. Вроде, Трэвис получил то, что хотел. Но он все так же остался несчастен.       Трэвис не любил людей. Но всей своей гниющей душой любил Сала Фишера. От обломанных кончиков ногтей на пальцах рук, до тонких голеней, которые он почти не чувствовал на своих коленях.       Ему удалось приманить к себе, приручить, научить не так бояться людей и не бросаться сквозь диалог колкими фразами. Гордо обходить их стороной, сжимая руки в кулаки.       Сал поражал своей добротой и обходительностью к нему, за последние годы Трэвису это казалось до сводящего в скулах приторным. И как бы ему не было странно это признавать, насколько не хотелось бы этого делать, он понимал, что так трепещущее сердце от незаметно поправленных чужими пальцами светлых волос — не есть норма.       — Потому что птицы рождены для неба. Разбиваются они только если врезаются во что-то, — Сал наконец ответил, поднимаясь с травы, и подошёл к нему ближе. От него веет спокойствием и тишиной, поле накрыло его с головой и погрузило в себя. Фишер развернул ладони тыльной стороной вниз, протягивая свои руки. Трэвис пытался понять, что от него хотят, но доходило все как-то туго. Он повернул ладони тыльной стороной вниз, и Сал коснулся холодными кончиками пальцев его ладошек, подтягивая пальцы к себе, сцепляясь в своеобразный комочек.       У него очень холодные, с лёгким тремором руки.       Над головами, орошая небо тёмными пятнами, пролетела стая гаркающих птиц.       — Крылья птиц не позволяют им разбиться, Трэвис.

***

      ОН стоял в лёгкой полутьме от туч, заволокших собой небо. Всё поле шумело, ветер бесновался и забавлялся в приближении грозы.       Поглубже закрывшись в капюшон кофты, Трэвис не стал застегивать её и пошёл вперёд, неловко ступая по вытоптанной тропе, устеленной травой.       Сал умер два месяца назад. Хоронили в закрытом гробу.       Некоторые его кости вывернуло наружу от падения с большой высоты настолько, что они прорвали кожу. Протез не остался кусками в и так поврежденном лице, потому что оказался на крыше: видимо, предварительно снял. Как он не разлетелся на мелкие кусочки… Хотя кто знает. Трэвис не был на похоронах. А приходил после, сидел у могилы и молчал. Тишина больше никогда не казалась ему спокойной хоть на миг, лишь звенящей и тревожной. Невозможно было находиться дома, где всегда тишина, а из звуковых раздражителей только отец.       Поэтому Трэвис гулял. Гулял много, наворачивал круги по городу и выходил за его пределы, к озеру Вендиго и запутанным тропам.       Сегодня целью стало поле.       Фелпс взглянул на все больше сереющее небо и поморщился. Взор перешёл на траву и внутри похолодело. Он осел вниз, на землю, подбирая в руки обмякшее, маленькое тельце.       Мертвая серая птица в ладонях казалась просто заснувшей, прикрывшей глаза ненадолго. Но птица мертва.       Трэвис похоронил её за городом, неподалёку от того места, где на кладбище похоронили Сала Фишера.       Он любил Его. И он любил птиц.