Спасение утопающих

Андрея депрессивный эпизод накрывает неожиданно и неприятно — становится лень выходить из дома, лень убираться, лень читать, творчество не идёт, всё свободное время уходит на игрульки какие-то и пиво вечером в одиночестве. Он даже сам это депрой назвать не может, хоть внутри понимает, что это сезонка обыкновенная его. Трудно отвечать на сообщения. Пишет что-то в твиттере пару раз в сутки и больше в сети Интернет не появляется. Раздражает медиа-шум. Так длится где-то с неделю, прежде чем его дверной звонок начинает разрываться от звона. Приходится идти в коридор в заляпанных домашних трениках и первой попавшейся футболке, на ходу причёсывая волосы рукой. Волосы уже дня как два мыть надо бы. В глазок глядеть тоже лень — да и похуй, соседка, наверное. Кому ещё надо? Шмык щеколды, проворот дверного замка, и в квартиру вваливается Серафим. С красными щеками, взъерошенный и с букетом каких-то нелепых роз — то ли уже увядающих, то ли замёрзших. Сходу начинает: — Андрей, блять! Телегу чекать научись! Он смотрит лишь пару секунд сквозь руку, которая автоматически на лицо легла, и шаркает обратно к себе. Нет сил. Совершенно. Серафим вешает куртку в коридоре, скидывает кроссовки и шмыгает за ним. С тем же букетом. На пороге его комнаты аж застывает, оценивая масштаб проблемы. Ну да, пакеты от доставки не убрал. Ну да, пыль не вытирал уже недели две. Ну да, одежда разбросана везде. Ну да, клининг было вызвать уже стыдно. Ну и чё? — Так, — волевым голосом говорит Андрею, который уже свернулся под одеялом и ленту в твиттере листает, — я сейчас найду, куда это поставить, — букетом трясёт, — и будем убираться.  В итоге, розы оказываются в маминой банке от закруток. Выглядит комично. Андрей их видит, когда курить выходит на кухню. Если честно, то ему так плохо, что абсолютно плевать, что там делает Серафим, чем он занимается, зачем он пришёл. Сил нет. Абсолютно. Закинуться надо таблетками, фенибут какой-то валялся, остатки гидазепама. Футболки оказываются аккуратно сложены на краю кровати. Пакеты от доставки сгружены в один и выставлены к двери. Серафим сидит на полу и увлечённо откручивает от бутылок крышки, а потом давит крышки ногами в носочках — сортирует мусор, ебать. Андрей хмыкает и закидывает футболки в шкаф. — Давай я с тобой пока поживу? — говорит сосредоточенный Серафим, от упорства губу прикусывающий. — Пока ты в состоянии этом блядском. Он застал прошлый такой Андреев приход. Чуть не разосрались в клочья в тот раз. Андрей спизданул в порыве пассивной агрессии, что Серафим ему не девушка и не мать, и получил ожидаемо по ебалу. Пришлось извиняться тысячу раз, когда осознание нагнало. — Если хочешь, живи, — тускло пожимает плечами Андрей. — Так сейчас похуй, если честно. Раньше за это тоже мог схлопотать. Сейчас уже Серафим понимающий и терпеливый как Дева Мария. Под нос что-то только ворчит, сгружая пластик в один мусорный пакет, а жестянки от кока-колы — в другой. На самом деле, где-то внутри он очень благодарен. Но это похоронено под слоем ваты ничегонечувствования, и выдавить «спасибо» даётся прям тяжело. Зато этой ночью он засыпает в тесных и тёплых объятиях, и от этого правда как-то легче.

***

Готовить Серафим не умеет. Но утверждает, что одной едой на заказ не вывезешь, и Андрей сейчас к хуям свою подагру прокачает с гастритом. Так и говорит. И неумело нарезает ему помидоры-огурцы на завтрак. Андрей хрустит, не ощущая вкуса, но кивает в знак благодарности. Зато теперь у него сигареты воруют, пидор. Мог бы в качестве гуманитарной помощи их покупать, например. Андрей курит практически постоянно, и приходится с продуктами на дом заказать блок чапмана. Под вечер разбредаются по разным углам. Андрей включает Валорант, Серафим читает что-то с его книжной полки. Спустя три позорных поражения доносится голос с кресла: — Чё значит «автор умер»? Андрей трёт лицо: — Это в постмодернизме. — Ну, блять, Лимонов действительно сдох, Пелевин живой ещё, вроде.  Приходится мягко ему объяснить, как автор умер, зачем и почему. Серафим кивает умно и возвращается на пару страничек назад. Перед сном они смотрят никудышный русский сериал. Там играет трек Глеба Три Дня Дождя, и Серафим радуется как ребёнок, подпевает. Андрей полуулыбается криво, проводя руками по его лицу. Целуются легко. Потом под сериал срубает, и Андрей засыпает башкой у него на плече. Не знает, что Серафим ещё полчаса не двигался, стараясь не спугнуть его сон.

***

— Давай меня покрасим, — говорит Андрей, перебирая волосы утром у зеркала. Корни жутко отросли, он всё больше смахивал на бомжа. — А мы волосы тебе не спалим? — осторожно интересуется Серафим, проскальзывая у него за спиной в ванную. Шумит вода. Он зубы чистит, наверное. Андрею бы тоже стоило. — Та похуй. Я уже столько раз это делал. И у меня краска ещё лежит. Находят тару специальную, кисточку,  осветлитель. Серафим с таким сосредоточенным лицом ему корни подкрашивает, что смеяться хочется. Голову жжёт от дешманского оксида. Изговняли краской всю кухню и всю ванную. Андрей довольно сидел, рассматривая жёлтые пряди, пока Серафим пытался найти средство для мытья ванной. Андрей потом к нему сам лезет обниматься, лицо целует — щёки, брови, лоб, веки. На большее не хватает. Думает, что колется бородой неухоженной наверняка. Серафиму, если честно, похуй. Он чешет свежепокрашенную макушку и увлеченно смотрит сериал про малолетнего стендапера.

***

Становится легче на вторую неделю совместной жизни. К Серафиму так прикипает душой, что в голове невольно появляются мысли, как они раньше раздельно жили. Он в его квартиру вписывается так, словно не один год тут живёт. Выучивает расположение всех выключателей, и что курить можно только под вытяжкой на кухне. Андрей пишет даже что-то. Серафим говорит, что охуенно — сам он сомневается. Слишком вымученно ещё, закрывает ворд на компе. Снова ложиться. Серафим бесшумно опускается рядом, обнимает посреди туловища. От неаккуратного прикосновения к голой коже мурашит, и Андрей носом ведёт по чужой руке. Хорошо. Лучше, чем было. Вряд ли, что из-за таблеток. К весне Серафим к нему всё-таки окончательно переедет. Это знают они оба.