Драбблы

Мятеж не может кончиться удачей В противном случае зовётся он иначе

      Созвездие осыпается в песок звездной пылью, легкой и светящейся, едва тяжелее воздуха. Обволакивает песчинки и становится пустыней. Так будто бы легче. Нут обидится, конечно, - такое пренебрежение: оставить ее бездонную синь ради какой-то кучи мусора, которая даже зелени не родит, что робко тянется листьями к их общей матери. Не его это. Нет.       Он опускает взор уже навсегда и ждет лишь покоя на конце меча. Чего больше-то? Он - грязь на стопах, он пыль, тратящая металл, он - чернейшая муть в глубине Нила. Он - жестокий меч Кемета.       Сложно побеждать, не зная собственных слабостей и он думал, что знает их. Думал когда-то.       Недостойный продолжения. Недостойный существования - понять и принять это было неожиданно легко: когда все, что знал, верный тыл, его семья и основа всего, обернулись трясиной, истаяли маревом и он, как брошенная внезапно армия на территории врага, мог лишь прорываться вперед, все-равно куда, лишь бы хоть как-то сохранить собственную спаянность. Он продержался долго - по людским меркам. Разваливаясь на ходу, не смея остановиться, потому что знал - упадет, длил и длил этот бессмысленный бег по канату. Падать самому - страшно, противоречит всему вбитому опыту, въевшимся инстинктам и ждет братоубийца и фараон, когда-же найдется кто-то, кто перерубит этот бесконечный канат. Быть может, этот мальчик?.. Сможет.       Сету нет нужды шагать в глубокие воды Нила, - его сердце отныне навеки слито с алым, прокаленным солнцем песком и нет иного пути. Он не жалеет и с открытыми глазами разорвал самого себя на части. Он не станет вновь пленником брата. А тот не сможет весь песок мира насытить коварным илом. А и получится - это далеко не весь Сет, во век всего не поймает, не свяжет да не удержит, разлетится пылью по ветру, пустой, бессмысленной, но - свободной от того, что и вообразить не мог. От боли страшной, раздирающей, будто не знал предательства будто верил, что, дурак, нужен кому-то был... ха! Ложь, все ложь. Лишь поле вспаханное, беременное всходами, несущее славу и паству. Дарующее самую ценную валюту богов - верящих. Не брат он - кусок мяса, что продан по-дороже. Как солдату ему не привыкать, но все же... не так. Не так гнусно и цинично. Не фараон собственными холеными руками.       Он - ненужный сын, но все еще воин. И, надеется, что не трус. Брат и фараон положил начало отсчета и ему остается лишь следовать заданным вехам: в глубинах пустыни влажный ил уже покоится под толщей песков. Скоро пойдут первые ростки, изъязвят корнями песчаную подложку, вскормят скот. И однажды поглотят пустыню, его иссушенное алое сердце. Быть может, так будет и лучше - даже черный песок подчинился первому фараону, позволив вырвать себя из груди жертвы и хозяина, а Сет не желает видеть торжество брата. Не хочет знать, что тот обретет лишь большее величие на его костях. Не хочет чувствовать, как из его тела поднимаются возлюбленные братом лозы.       В прочем, песок испробовав жертву - не отпустит, даже своего хозяина. В прочем, Сет давно уже сам - песок и отбросив слабую оболочку, навеки останется слитым с пустыней. И судьба его ждет та-же, что и саму пустыню - не бывать Сету фараоновым полем, лишь черным жгучим песком, шлаком, как и полагается бесплодной грязи. Не собрать Осирису пустыню до последней песчинки, не схватить мятежника. Он тихо исчезнет, вместе с вездесущим песком Кемета и, быть может, наступит золотой век. Осирис лишь практичен: сколько трупов укрывают пески, сколько ценного удобрения для полей? Армии. И сам он - сойдет. Плохоньким, а что в нем стоящего, кроме покровительства сильнейшего из Эннеады? Но все же. На бутыль вина наберется, и ладно - пусть делает с телом что хочет, Сет этого не увидит. К счастью. И никогда с братом не встретится, еще более могущественным, преодолевшим козни нелепой игрушки, солдатика защищающего песочницу, да игрушечный домик из черепков, как полагается, с женой и ребенком. Да только вот и жена ему под стать - кукольная, и ребенок - не его, да и где это видано, чтобы куклы детей рожали?       Сету лишь интересно, сожмет ли его черный меч чья-то рука? Сможет ли он - то, что было когда- то им, - еще хоть раз коснуться, еще раз защитить... Нет. Не нужна Анубису эта ноша. Тяжек меч для юнца. Быть может, Кемету не придется более воевать и война уйдет вместе с богом войн.       А может, его останки подхватит ветер и унесет в невиданные земли за морем? Вот бы здорово было побывать. Пусть, уже не он, но лишь ничтожный пепел. Всем будет легче так. И ничьи более руки не смогут коснуться, протечет сквозь пальцы, просочится. Да и не будет его - врага Кемета, признанного и казненного за сотни лет до суда, судьей и обвиняемым в одном лице - своим собственным мечом. Это, верно, и означает странное слово "свобода"... Его меч создан, чтобы поразить одного. Сету ничего больше не нужно и не страшно - выгорело. У-то-ну-ло. И сам Сет тоже. Сокровенное слово, буквально вырванное из глотки старшей сестрой до страшного правдиво: он хотел освободиться, он хотел сбежать.       Что-то внутри, позабытое от мальчишки, горько плачет о чем-то, домой хочет. Да только нет у него дома, давно уже. Он так и не вернулся с той, последней войны, когда еще царствовал брат. Лишь оболочка, да душа, разделенная на части. Как сын был. Он лишь хотел... понять? Или сравняться, в глупой надежде, что равного, что победителя весна не посмеет тронуть. Но лето не бесконечно, а ночи в пустыне холодны. Все дальше идут поля. Все больше ила в его песках. Ила, который его погубит.       Фараон Сет страшен и угрюм, а также смертельно болен. Ему дано так мало времени и так страшно, как не должно быть солдату. Страна та же жена, капризная и ревнивая, занимает все внимание, не давая задуматься. Неужели он надеялся, преданный одной, что вторая честнее? Невозможно любить пустыню, жаркую и сухую, безжалостную землю, которую еще никто не смог перейти. Он - пустыня и пустыня пришла за ним в Кемет. Он просто не вернулся с войны, просто... привиделось.       Порой такое бывает, людям видится драгоценная влага, а ему вот - кошмар. Это не дом, просто привал между сражениями... но где он? Что он? Он - бог войны. На войне принято убивать.       Присужденная бабкой смертность дает какое-то странное онемение: ставшая вдруг чужой и враждебной пусныня больше не болела. Порой он даже думал, что это такой прощальный подарок Маат - последние годы без боли. Теперь он это ценил. Подумать только - быть благодарным за слабое, такое ужасающе слабое тело, нуждающееся в еде и сне. Но он был, пусть и знал, что это лишь недолгая отсрочка перед казнью.       Любой хроший воин способен предсказывать будущее, бог войны - тем более: впереди Сет видит сложенный для него костер и славу брата. Но он - назван богом войны, ему ли привыкать к безнадежным сражениям? Ноги его стоптаны в кровь. Он - идет.