И после всего был рассвет

      На веранде скрипели доски. Спальня находилась в небольшом закутке на первом этаже, но даже оттуда Лютик сквозь сон слышал, как Геральт шарахается по дому в богомерзкие пять утра, гремит ведром и ещё бог знает чем. Конечно же, он не закрыл за собой дверь, когда старые ведьмачьи привычки заставили его подорваться в такую несусветную рань, поэтому скоро Лютик волей-неволей поднялся выгонять из комнаты кота.       Здоровенный пятнистый увалень, безымянный найдёныш, проскальзывал в спальню всегда, стоило увидеть возможность, и очень хорошо таился в любом доступном тёмном углу, чтобы потом свалиться на голову жертве и самозабвенно урчать. В прошлый подобный раз Лютику приснилось, что его душит нечто невероятно милое и дружелюбное, что, впрочем, было недалеко от истины.       — Так, кот, — начал Лютик, раздумывая, как бы так половчее ухватиться за комок шерсти, чтобы успеть донести его до двери прежде, чем тот опять превратится в жидкость и стечёт на пол. — Если ты сейчас же не уйдёшь, я зову Геральта.       Кот мявкнул и через минуту занял соседнюю подушку, как раз таки принадлежащую вышеупомянутому. Лютик со вздохом отчаяния потыкал в пятнистый бок, чихнул и приготовился задремать под любовное тарахтение строптивой животины; Геральт часто шутил, что кот прибился к ним в наказание: он доставал барда своей любовью также настойчиво, как сам Лютик Геральта когда-то, с той лишь разницей, что Лютик пока стойко держал оборону.       С веранды потянуло горькой пряностью — табаком и травами. Лютик понимающе переглянулся с котом и принялся в кисельных утренних сумерках шарить возле кровати в поисках рубашки.       Геральт действительно обнаружился на веранде: прислонившись к резным перилам, он сидел на ступеньках, ждал рассвета и медленно, со вкусом курил — длинную костяную трубку, ту, которую вырезал сам прошлой зимой, когда снегопады запирали их в доме на долгие дни, и было нечего делать, только топить снег на чай, вырезать из кости и молчать в чужое плечо. Над седой ведьмачьей головой выплясывала-вилась мошкара, которую прекрасно отпугивало облако сизого пряного дыма, и казалось, что Геральт вышел из спальни только что, если не замечать босые ступни, чёрные от луговой земли, и посечённые осокой голени. Ну, и два меча на ступеньках, конечно.       Лютик мог сесть где угодно, но сел с ним рядом, чтобы ощущать сквозь тонкую рубаху тепло полосатого от шрамов плеча. Геральт небрежно выпустил дым тонкими колечками. У Лютика мёрзли ноги.       — Опять? — спросил он обыденно. Солнце меж тем застряло где-то в ёлках на дальней гряде и не желало вылезать.       — Опять, — согласился Геральт и, повернувшись, выдохнул поверх его головы. Улыбка у него была усталая, а вдоль щеки тянулась пунктирная такая царапина, уже в корочках, скорее всего от ветки, когда он как всегда рванул в лес, добежал до опушки, поорал, передумал и вернулся. Лютик подождал, пока ведьмак догадается вложить трубку в протянутую ладонь, глубоко затянулся дымно-пряным и вздохнул.       Они оба давным-давно привыкли, что бесы Геральта имеют привычку иногда... бесоёбить. Ещё до рассвета его будил неслышный зов, душное биение пульса в виске, он выбирался босым и не всегда одетым из постели, кошкой выскальзывая за дверь. Вполшага минуя скрипучую половицу, которую сам же вторую неделю не мог поменять, благоговейно снимал со стены оба меча и уходил в поле, после чего там до рассвета пела сталь. По пояс в тумане, Геральт сражался со своими кошмарами, отрабатывая удары с решимостью холодной, как вода в колодце за домом, пока в руках не начиналась крупная дрожь, а в туманном море от головокружения не начинали плавать корабли. Тогда он возвращался, закуривал и ждал — Лютик настолько выучил даже этот его распорядок ведьмачьих психозов, что неизменно появлялся минут пятнадцать спустя.       — Что на этот раз? — подбадривающим тоном начал Лютик, но тут же скривился от того, как участливо это прозвучало. Геральт хмыкнул и отобрал трубку обратно.       — А ты догадайся, — негромко предложил он, рассматривая валяющиеся на ступеньках вытертые ножны. Лютик плотнее притёрся к его плечу и смолчал, потому что не было нужды спрашивать, чтобы понять: опять виделась кровь-боль, гуще некуда, глубже некуда, без конца и краю. Солнце вдалеке выпутывалось из еловых верхушек. Снова захотелось спать и немножко — можжевеловой настойки, но за ней надо было лезть в погреб, поэтому настойка могла и подождать.       Геральт пару раз легко постучал трубкой о парапет и принялся набивать снова — кисет, расшитый лютиками с щедрой руки Йен, он предусмотрительно держал именно на веранде. Лютик смотрел на привычные точные движения его пальцев, мало сочетающиеся с волчьей, кусачей иногда природой, и ждал. Молчаливое и от того самое искреннее принятие делало эти минуты дороже всех минут дня, кроме, пожалуй, тех, когда кто-нибудь из них как-нибудь особенно улыбался и у другого начисто сносило крышу: самым любимым моментом Лютика из подобных всё ещё был тот, когда Геральт зажал его в кладовке, потому что, как оказалось, благодарность за вкусное жаркое тоже выражалась так.       Ведьмак конечно же заметил, что Лютик отрешённо улыбается, и понятливо хмыкнул. С его плеч постепенно облетало чешуёй то самое, тяжёлое и тёмное, отгоняемое с переменным успехом совместными силами. К несчастью, эту неназванную не-тварь не брало ни серебро, ни колдовство, иначе было бы проще, зато она нападала исподтишка только на Геральта, оставшегося в одиночестве. А в последние много лет Геральт не так уж часто оставался один.       Теперь вместо осторожно всходящего солнца Лютик разглядывал ведьмака и, надо думать, смотрел также, как впервые — восторженно, хотя с годами это перестало придавать ему настолько глупо влюблённый вид. Геральт повернулся к нему, и Лютик замер, рассматривая его глаза — зрачки постепенно сужались, а радужки по цвету были скорее облепиховое варенье, чем золото, настолько тёплым был оттенок.       Солнце последним отчаянным усилием рванулось вверх и повисло над лесом: огромное, жаркое, летнее. В таких ранних подъёмах был свой неоспоримый плюс — в какой-то момент Геральт привычно обнял его за плечи, и они начали вдвоём с тем же интересом, что и каждый раз, смотреть рассвет.       — Пойдём обратно, а, Геральт? Замёрзнем же, — попросил Лютик с толикой беспокойства, втайне эгоистично надеясь, что тот откажется и получится подремать ещё вот так.       Вместо этого ведьмак коротко поцеловал его в макушку, а когда бард поднял голову, то и вовсе улыбнулся, уверенной спокойной улыбкой, которая тоже напоминала облепиховое варенье, но уже на вкус.       — Хочешь, согрею?       Дважды просить, естественно, не пришлось.       Час спустя они всё ещё сидели на веранде, но с чаем, рассудив, что возвращаться в дом досыпать смысла нет — птичник уже ходил ходуном, грозя взлететь вместе со всеми курами. Геральт задумчиво отхлебнул из пиалы, обернулся, и с минуту с каким-то забавным любопытством разглядывал рукоятки мечей в ножнах, прислонённых к стене, потом мягко позвал:       — Юлиан?       Плавающий мыслями где-то не здесь, тот не сразу оторвался от созерцания листьев и лепестков на поверхности своего чая:       — Да, я запер кота. Да, выпущу. Потом.       — Ты когда-нибудь жалел о том, что ты здесь, а не у моря, как хотел?       Слегка притушив радостное сияние, Лютик тоже отпил чая, рассматривая свои босые ступни и следы на ступеньках веранды, а потом покачал головой:       — Вовсе нет. Море мы посмотреть успеем, а жить мне нравится здесь, — и с намёком покосился на ведьмака, чтобы точно дошло: не сколько «здесь» важно, сколько «с кем». — Меня больше вот что волнует, — он сделал драматичную паузу, для эффекта взмахнул пиалой и едва не вылил чай на колени, — сегодня мне снилось, что к нам наведается Йен. Геральт усмехнулся, почёсывая особенно глубокий порез от осоки на ноге:       — Надо будет сварить мазь... Погоди, она до сих пор лезет в твои сны, чтобы предупредить о приезде?       — Ага, — Лютик не глядя выплеснул остатки чая в траву и пружинисто поднялся на ноги, — если считать «приездом» то, что она опять откроет портал посередь спальни, как в прошлый раз.       Его надутый вид, видимо, призванный обозначать оскорблённую невинность, вызвал у Геральта смешок — недовольный Лютик напоминал воробья, даже не мокрого, а сначала промокшего, а потом высушенного насильно... всё той же магией Йен, которую он так недолюбливал.       — Думаю, — веско заметил он, — прошлый раз как раз научил её не открывать портал прямо в спальню. Будем надеяться, что в этот раз она выберет финальной точкой путешествия крыльцо, — развеселился ведьмак, подхватывая мечи — их ещё предстояло вернуть на крюки над очагом, что было одновременно самым банальным и самым ироничным местом для хранения подобного рода оружия.       — Будем надеяться, что в этот раз Цири напросится в гости вместе с ней, — вдогонку ему понадеялся Лютик и пошёл исполнять обещание по освобождению кота, который сразу же умчался, скорее всего в огород: топтать рассаду в качестве выражения своей искренней любви.       В окна заглядывало солнце, Геральт после двух шагов от крыльца охотно растерял свой умиротворённый настрой и вдохновенно выругался, во второй раз с грохотом сбив ведро. Лютик представил, как прямо сейчас решительно пройдёт через двор до конюшни, оседлает лошадь, строптивую и черногривую Кильку, идейную преемницу Плотвы — иначе вредность этого животного объяснить было просто нельзя — и ещё по росе ускачет до ближайшей деревни через луг, распугивая кузнечиков.       Геральт снова сбил ведро, и в качестве акта мести пошёл топить его в колодце. Лютик стоял в закутке на первом этаже, гордо именуемом спальней, и улыбался.       На стене над очагом уже много лет висели два ведьмачьих меча.