Рябина

      Рябина даже в темноте и под снегом словно бисер — яркая, заметная. Гроздья красные, как кровь встречают рассвет. Недолго им солнечным морозным днём наслаждаться. Сегодня декабрь. Двадцать второе, зимнее солнцестояние. Дикая охота уж рядом совсем. Едва только полог тьмы упадёт, щёлкнет король чёрным кнутом и понесётся свора. Щёлкнет кнут второй раз и встанет его белоснежный жеребец на дыбы, заржёт, вторя охотничьим рогам. И с третьим щелчком сорвутся с места охотники.       Горячатся кони, бьют копытом холодную землю, храпят и рвутся вперёд. А охотники смеются и всё глядят вперёд. Тетива на звонких луках натянута давно и стрела ждёт только момента, чтобы сорваться с неё, запеть смертоносную песню да напиться алой, не застывшей живой крови.       Тяжко скакуны землю копытами бьют. Не оправится от такого удара вовеки человек, если под него попадёт. Потому и разбегаются в разные стороны хрупкие люди, едва заслышав звонкое пенье рогов.       А рябина пламенеет, безмолвная свидетельница кровавой темной ночи. Неизменно кланяется ей король, ведущий свою свиту на охоту, три раза.       Сначала, как на землю спускается, с ночной тёмной дороги вымощенной звёздным светом, его белоснежный конь, кивает король дереву с алыми гроздьями под жемчужным пухом снежинок. Потом, как завоет последний волкодав в смертоносной своре встаёт с колена перед рябиною король.       И как ночь самая длинная кончается, приносит король к корням пляшущих в последних лучах луны стволов самый дорогой трофей. Часть своей, королевской добычи.       И исчезает. А рябина сплетает узорчатую кружевную вязь из луны и снега, темноты и звёзд, жизни и смерти, запечатывает на год врата, открывающие в мир смертных всадникам Дикой охоты.       А пока небеса светлые. Нежные, морозные, лазурные. Застывшие хрустальным куполом, замороженные холодным воздухом. Звенящие серебряными колокольчиками на сбруе русской тройки, летящей по снежным коврам, укрывшим просторы широких полей.       Застыли деревья, застыл ветер. И только одинокая фигурка нет-нет, да мелькнёт у рябины, пробежит по сугробам и разольёт перелив звенящего, как серебряные колокольчики, смеха. Ждёт фигурка, а чего ждёт, сама не знает. Рвётся к людям, подстреленной птицей сердце трепещет, а потом сама же от них, смеясь, убегает. Плещется тоска в несчастных глазах, до боли режущей вдаль всматривающихся, желающих углядеть что-то другим неведомое в зимних лесах, светлом горизонте и ясном морозном свете вдали.       Сказка на улице, песня. И рвётся душа туда, за стёкла и стены, желает насладиться одиночеством, свободой ото всех. Рябина плачет. Рябина смеётся. Рябина знает, чего на самом деле хочет фигурка. Не боится та древних сказаний и мифов, желает лицом к лицу встретиться с Дикой охотой, попасть под копыта поражающих необузданной своею красотой лошадей.       Третий год, как ночь укроет землю мягкими крыльями, собирается фигурка на улицу. Без страха уходит вдаль от света фонарей и тепла домов, без сожалений глядит вперёд, туда, где едва не падает на колени под властью рыдающего горькими горячими слезами сердца.       И забыть бы ей то, что гонит её в темноту, но нельзя. Не отпускает память, как бы не просил пощады разум.       Горькие у рябины ягоды, непригодные для человека. А та пытается. Ест и глаза закатывает от удовольствия. Оттого и глядит рябина печально на фигурку, не знающую сомнений. Твёрдо верящую, что хоть на этот раз, на третий год получится задуманное исполнить. И вьются рядом снежные вихри, незримые для других, собирающиеся в волшебный табун, хранящий свою хозяйку.       Нет покоя тому, кто хоть раз о Дикой охоте услышал. Заболевает человек этой тайной и самой длинной ночи в году как самого лучшего праздника ждёт. Меняется неуловимо, танцует, играет душа всеми красками, отдаёт свет, в хрустальной призме преломлённый. И музыка громче, веселей становится, и в каждой тени чудится огромная собака.       Ждёт человек, боится, но как мотылёк на огонь летит, идёт в день Излома зимы в темноту. И пропадает навсегда, оставляя после себя лишь изморозью покрытые следы.       А свора несётся, ищет себе новых охотников, набирает жертву и гонит, гонит в умело расставленные свитой короля ловушки, а тот и смеётся, вечно молодой и вечно прекрасный, смотрит на дикие оскалы псов и развевающиеся гривы вороных лошадей.       Золотые лучи рассвета едва пробиваются сквозь облака и пургу, находят лишь следы безумной кавалькады призрачных всадников.       Закончилась длинная ночь, как сон. Нет луны, нет людей рядом. Очнётся, бывает, загнанная добыча среди деревьев и благодарит горячо веточку рябины, случайно с собою прихваченную.       Неспроста ведь король рябине кланяется и дары богатые подносит. Запирает она врата на землю и открывает для него и его призрачной свиты, имея силу остановить охотников всего одной тоненькой веточкой, зажатой в окоченевших пальцах, маленькой ягодкой проглоченной в спешке и разлившейся кислой горечью на языке.       И пролетят мимо, всадники, собаки и знамёна. Уважают рябину духи, знают, какую власть над ними она имеет. И рябина смеётся, плачет кровавыми гроздьями, никому не позволяя тайну выведать.       Летит песня, летит миф по земле всё дальше, но лишь богатеет улов призрачной свиты. Смеётся вечно-молодрй король, в шелках и золочёных доспехах восседающий на белом скакуне.       Его время пришло, его жатва, на которую никто посягнуть не смеет. Что станется, коль потеряет он пару жертв? Вместо них загонят охотники ещё десяток. По воде, будто посуху, идут кони. Не останавливает их текучая река или юркий ручеёк, как мелкую нечисть.       А рябина плачет и плачет. Что же ей ещё остаётся, после всех безумств ночи зимнего солнцестояния?

***

      Девушка поднимает голову и поводит плечами, сбрасывая напряжение. Так и прошёл день, встала медовая луна, за работой и старинной легендой. Красуется теперь на платке вязь старых рун, горделивый всадник и гибкая рябина. Не забыть бы теперь двери запереть и подложить под порог красную гроздь, чтобы не смогли войти в дом всадники, посланные королём. И можно будет ложиться спать.       Она вздыхает. Гнедой в стойле уже храпит, чувствуя приближение чего-то неконтролируемого человеком.       Одна за другой гаснут свечи, огонёк дрожит от дуновения морозного воздуха из распахнутого окна. Заглядывает в дом румяный молодец. — Не найдётся ли кружки молока, красавица? Отчего дрожишь, словно последний лист на ветру? Неужели боишься меня? Так не надо! Не причиню тебе вреда.       Как не бояться, как не дрожать от холода и страха в равной степени? Ведь молодец-то черноволосый, статный, прекрасный как утренняя звезда — брат её, без вести пропавший три года назад, когда шли они через лес. Забыл юноша о веточке рябины, сбросил его со спины гнедой и настигла Дикая охота. Вот и стал теперь он рыцарем в свите короля, без права вспомнить прошлую жизнь и вернуться к ней.       А сестра осталась. Вьётся у виска её единственная седая прядка, серебряная змейка среди чёрной, как вороново крыло копны волос. И она помнит, как текли бессильные слёзы по щекам, когда она, метавшись по пустой полянке, не находила брата.       Послышался собачий лай вдали. До боли знакомый. Старого пса с вислыми ушами тоже забрал король в свою свору. — Так что, красавица? Дашь ли молочка напиться?       И влетает дева в его объятия, когда падает на пол, разлетаясь некрасивыми осколками глиняная чаша с остатками молока.       Плачет рябина. А девица смеётся, даром что чародейкой слывёт. Навсегда они с братом теперь. И не разлучит их время, расстояние и память.