Город

Я родился здесь и вырос. Никогда не видя ничего другого, я не представлял, что бывает иначе. Сейчас, когда я брел по старому бульвару, вывороченные чьими-то когтями, еще сохранившие их следы, стесанные камни мостовой заставляли меня спотыкаться. Говорят, что раньше здесь было иначе, и нещадное жестокое к нам солнце согревало улицы и дарило лениво прогуливавшимся в тени деревьев жителям только хорошее настроение. На всем протяжении бульвара почти не осталось деревьев, лишь несколько чахлых стволов бесполезно пытались закрыть вид на величественный темный храм. Не знаю, кто начал первым, кто придумал мою Родину, кто однажды решил, что все должно быть именно так? Я родился человеком, мать прятала меня в подземных склепах, вырытых древними и обложенных потемневшими от времени и сырости камнями. Она знала, что скоро придет и ее час. И однажды, когда легкая дымка сумерек только зацепилась за уже тогда умиравшие деревья, я остался один на краткий миг. Она умирала на моих руках. Я отводил с лица матери спутанные волосы, горько рыдая и собираясь навеки закрыть ее глаза. Я смотрел на тех, кто пришел за ней, и ненавидел их, даже зная, что такой конец уготован всем людям. Да, и мне. Клыки разодрали мое горло, а на языке вспыхнули соленые искорки чужой крови. Я пил и пил, забыв себя и оставшуюся на холодных камнях мать. — Встань и иди, — сказал тот, кто дал мне испить свою кровь, создавая молодого и неопытного вампира. — Куда? – опасливо спросил я, и мои затекшие от слез глаза обратились к телу матери, но ничего не разобрали, только мутные очертания. — Наверх, в Город, мой мальчик. Приняв кровавое причастие, я впервые поднялся из подземелья и взглянул на умиравшее за горизонтом солнце. Я успел заметить только его последние лучи, пославшие прощальный привет Городу. Низкие каменные дома, потерявшие свой цвет, будто обветренные, городские особняки когда-то принадлежали людям и полнились их смехом и жизнью, как рассказывала мать, а сейчас в окнах то тут, то там вспыхивали свечи. Занявшие город вампиры, сохранившие недвижимость, которой владели при жизни, или захватившие ее после, готовились к охоте. В черных глазницах окон мелькали маленькие огоньки и блестели, словно наполненные ртутью, как ныне и мои, глаза. Тогда я впервые увидел Собор. В нем не служили никаких черных месс, как думала мать, в нем еще недавно прятались люди, все еще уповая на покинувших их богов. По вечерам на окружавшей его площади собирались вампиры, горели сделанные из деревянных уличных магазинчиков костры, давая тепло холодным детям ада. Полыхавшие разноцветные тряпки развевались под порывами ветра, и искры летели в ныне безлюдные, но наполненные тенями переулки. Они отходили от площади во все стороны, где-то заваленные мусором, где-то бесполезными телами смертных, ставших чьим-то ужином, но некоторые, свободные и прямые, вели куда-то прочь от общего хаоса. Бессильно шатаясь, как пьяный, я пересек площадь и по инерции проследовал в замусоренный переулок. Под ногами хрустело стекло бутылок, путались фрагменты драной одежды, и что-то мерзко хлюпало. Не знаю, куда я шел тогда. Деваться мне было некуда. Голод еще не мучил меня, а потому аппетитный запах не подсказывал мне, где обретался мой на сегодня лакомый кусочек. Только внутренний холод звал куда-нибудь забиться и забыть обо всем, что произошло под Городом. Пнув осколки давно сброшенного с верхних балконов цветочного горшка и посмотрев на испачканный землей сапог, я поднял голову. Двор-колодец, куда я забрел, а точнее, на чьем дне оказался, надежно хранил свои тайны. За лишенными стекол окнами с сорванными шторами шла возня. То ли жестоко выселялись старые хозяева, то ли насильно въезжали новые. От каменных мрачных стен отразился сдавленный крик, поднимаясь к чуть светлевшему небу, а сваленная в груду посреди двора сломанная мебель казалась в полутьме какой-то экзотической формы скульптурой. Некоторое время, которое не мог осознать, я тупо смотрел на темные, уходившие ввысь стены. Они словно пытались покинуть ужасный город хаоса, но все их будущее – с тоской и печалью смотреть на мир разбитыми и потерявшими всякое живое выражение глазами-окнами. Я и сам взирал на них полным смерти взглядом. Ноги куда-то несли меня, и голова не фиксировала окружавшую действительность. Изредка обо что-то спотыкаясь, я обнаруживал под ногами уже не только предметы быта, но и истлевшие человеческие останки. Меня больше не трогали такие мелочи, и даже сама эта мысль ни капли не ужасала. Больше заботили перепачканные сапоги. Кто-то, мягко обнявший меня сзади за плечи, направлял мои движения. Моя мать – я узнал ее прикосновения и, не желая обернуться и увидеть пустоту, позволил себе верить, что это она. Снова возникшая передо мной громада Собора на этот раз манила и беззвучно звала. Сохранившие цвет старинные витражи переливались в дерганом свете костра. Казалось, за ними неслась какая-то бешеная пляска, и у меня не было сил противостоять желанию присоединиться к ней. Мать, я уже не сомневался, что это она, поцеловала меня в щеку и поправила не нуждавшийся в этом плащ. Не оборачиваясь, я видел ее и так. Бледное лицо и кудри, которые шевелил несший пепел ветер. Теперь и моя мать одной из них. Ее облик удивительно подходил к раскинувшемуся вокруг Городу: увядание уже успело коснуться приятных черт, обычно аккуратно уложенные волосы растрепались, и былая красота еще при жизни уступила в неравном бою ненасытному и неумолимому возрасту. Владевшее мной равнодушие не нарушила ни встреча с любимым человеком, ни само осознание, что моя мать жива, пусть и стала тем, кого всегда страшилась. Мы молча подошли к собору. Возможно, и ее тянуло туда с такой же силой, но мать оставила меня, не дойдя и десятка шагов до высокого каменного выщербленного за столетия миллионами ног порога. Собор давил на меня, проверяя на прочность новоявленного сына тьмы, а я смотрел на него, не отводя взор. Выбор одобрен. Я мог быть выпит до дна, а не оставлен бродить по городу, иногда по привычке закусывая губы заострившимися клыками. Преодолев порог, я бросил взгляд назад, в последний, как казалось, раз созерцая знакомый и одновременно незнакомый мир. За моей спиной остались Город и фигура матери, обрамленная его домами и улочками. Щербатым ртом улыбалось двухэтажное здание, когда-то бывшее школой. Именно в ней училась моя мать, когда наш город еще не настигла тьма. Кто принес заразу вампиризма, кто позволил ей расплодиться и гулять, пожирая когда-то цветущий мир? Ответы на эти вопросы не знал никто из нас, но, возможно, Собор даст мне их или одарит новыми, более важными? Я был одним из многих, кто толпился под древними сводами. Тяжелая рожденная чадом тысяч толстых свечей атмосфера измучила бы любого человека, если бы он еще оставался жив, но не нас. Я втянул запах плавящегося воска и продвинулся, насколько возможно, вперед, чтобы лучше видеть и слышать то, что происходило. Темная фигура в бесформенном плаще и капюшоне вскинула изящные руки, явно принадлежавшие молодому человеку. Он что-то говорил о возрождении былой славы нашего Города, о его славном будущем, которое было недостижимо для думавших о своей выгоде и удовольствиях людей. Давно погрязшие в грехах, они не видели дальше своего пуза, и только мы, чистая и сильная порода, способны и должны править миром. Чем дальше говорил оратор, чем больше я всматривался в его облик, тем яснее видел, что сам он не относился к миру вампиров. Заряженные его словами, мои соплеменники что-то возбужденно скандировали, и их голоса сливались в один неразличимый гул. Я ясно видел, что он успешно управлял толпой, и в этом была его главная цель – поработить наши умы и души. Те, кто окружал меня в соборе, сдались, попав под огонь ярких и возвышенных слов, за которыми для меня звенели пустота и жажда оратором славы. Я пытался понять, кто, если не вампир, мог желать власти над нами. Именно это казалось мне сейчас крайне важным, и я вдруг осознал, что перед нами сильный ведьмак! Все сошлось в единой точке! Бессмертная армия в полном распоряжении, победы чужими руками, - кто еще мог поработить нас в своих целях! — Идите же, дети мои! – вскричал он, и толпа рванулась прочь из Собора. Взбудораженные пламенной речью вампиры крушили все, что еще оставалось от мира людей. Подошвы сапог топтали сорванные флаги и шторы, а под ноги, разбавляя серый цвет брусчатки, лился красный поток человеческой крови. Я схватил в объятия мать, защищая ее от обезумевшей толпы, и услышал ее слабый шепот: — Пожалуйста, не думай об этом, сынок! Мать знала меня настолько, что ей не требовалось читать мои мысли. Она видела, что я не бежал со всеми, и меня занимали совсем иные чувства. Придет время, и ведьмак будет повержен. Я не уберег ни себя, ни мать, ни Город, в котором родился и вырос. Я могу и проиграть в грядущей борьбе, но никому не позволю управлять мной и диктовать мне свою волю. Прижимая к себе мать, я, прищурившись, сохранял в памяти то, что еще осталось от былого величия. Исправляя и возрождая в своих мыслях то, что раскинулось передо мной в неприглядном виде, я любовался на залитый солнцем зеленый бульвар, его уютные уголки тени, в которых на деревянных лавочках сидели счастливые люди, и именно эта картина вдохновляла меня на исполнение своего решения. Тьма еще не завладела мной в полной мере, и я собирался вернуть людям то, что было у них отнято. Если моим соплеменникам предстоит оставить чужое место и уйти, то я не покину их, но мы сделаем это сами, презрев чужие приказы.