Me and the Devil

And I said hello Satan, I believe it's time to go.

      Лейтенант Ирвинг верил в Бога, сколько себя помнил — будучи восьмилетним мальчишкой, когда бесконечно любимая и набожная мать умерла, он продолжил верить и знать, что она где-то на небесах — в лучшем мире, как говорили на ее похоронах — присматривает за ним. Сейчас Джон надеется на обратное и готов умолять проклятые небеса стоя на коленях, лишь бы Агнес Ирвинг не видела того, что происходит с ее сыном, не видела того, что видит он.       В экспедиции Ирвинг хотел найти лишь себя и Северо-Западный проход, но в ледяной пустыне, где человек так ясно ощущает свое одиночество и ничтожность перед разрушительной силой природы, нашел самого Дьявола.       Тот, лукавый и голодный — куда голоднее всепожирающего холода, набрасывающегося и проникающего в самые кости, и рассыпающегося бриллиантами слез обманутых снега, забирающего людей одного за другим, — ждет. Ждет, когда кто-нибудь догадается, ждет, когда кто-нибудь увидит всю картину целиком и поймет, что от картины здесь ровным счетом ничего нет — это шахматная доска. Дьявол играет сам с собой, так что ни одной фигуре не уцелеть.       И Джон видит. Понимает, что истинное зло притаилось вовсе не посреди айсбергов и торосов, разрывающих белую пустошь сверкающими осколками стекла, а на самом корабле. Дьявол смотрит за ним холодными льдистыми глазами, которые ничем не отличаются от тех кусков льда, что сходились за идущими в никуда кораблями. У создания, что прорыло себе путь наверх через ледяную грязь и вековой лед, волосы цвета горящих костров и кожа белее снега. Ирвинг не понимает, почему никто этого не замечает.       Там, на льду во тьме, Цербер, стерегущий свое царство от таких же ищущих, как лейтенант. Но его хозяин или создатель — Джон не знает, да и не хочет знать — куда ближе.       Но лейтенанту холодно. Холодно до боли — ледяная ладонь сжимает сердце так крепко, что оно, кажется, никогда больше не будет биться так, как прежде. Дьявол предлагает ему тепло.       Джон срывает голос от беззвучных криков, когда Корнелиус зажимает его между стеной в каюте и своим горячим телом, запуская руки ему в грудную клетку, утешающе целуя. Ирвингу кажется, что он сгорает заживо. — Тебе ведь больше не холодно? — ядовито шепчет Хикки, слизывая чужие слезы со щек. Лейтенант уверен, что кожа под его языком обугливается. Джон судорожно вздыхает — это похоже на истерику. — Ты чего-то боишься?       Ирвинг улыбается, встречаясь покрасневшими от слез глазами с холодными омутами напротив. Как сказать существу, что почти нежно сжимает твое сердце ладонями, что тебя до дрожи и болезненно скручивающихся органов пугает этот жар, но холод за бортом корабля настолько невыносим, что лейтенант готов давиться рыданиями и молиться, лишь бы Дьявол не оставил его. Может, раньше Джон и мог противостоять всем ветрам, но только не сейчас, когда вся его оболочка рассыпается, обнажая несчастное и страдающее сердце.       Корнелиус щурится — омуты глаз кажутся черными — и фыркает, словно и так знает, что за мысли в голове у лейтенанта. Это забавно — смотреть как тот переступает через себя каждый раз и приходит, смотря на него влюбленно и зло. Хикки никогда не отталкивает, делясь теплом и купаясь в чужой крови, которая ручьями течет от его прикосновений — Дьявол настолько силен, что не рассчитывает своей силы, до хруста сжимая чужие ребра или слизывая плоть прямо с костей. Иногда он бывает нежен, едва касаясь Ирвинга, но тот все равно страдает от этой искусной пытки — ему нужно больше тепла, чем могут дать эти невесомые прикосновения.       Масляный фонарь подсвечивает рыжие волосы, создавая вокруг Корнелиуса ореол, а Ирвинг сползает по стене на пол, потому что ноги, дрожащие от напряжения, больше не держат его. Может, когда-то он и верил в Бога, но только Дьявол, переливаясь в янтарном свете, присаживается перед ним и заглядывает в глаза, растирая большим пальцем кровь по губам. — Я не уйду, — шепчет Хикки, обхватывая лицо Джона двумя руками, и тот ощущает извращенную благодарность и ядовитое чувство облегчения, пускающее корни еще глубже.       Руки Корнелиуса скользят на шею, оставляя ожерелье из следов от пальцев, а затем ниже, проводя от изодранной груди к животу. Окровавленная рубашка противно липнет к коже, но все это отходит на второй план, когда горячий язык скользит по неровным алым бороздам. Ирвинг до хруста прогибается в пояснице — по ранам будто проходятся наждачкой — и беззвучно кричит, когда чужая ладонь зажимает ему рот.       Дьяволу нравится ломать кости и разрывать мышцы, заставлять захлебываться кровью и слезами, удерживая на волоске от блаженного небытия, а затем возвращать на землю, в ледяную пустыню — в свои владения. Каждый раз лейтенант кричит и плачет в его руках, становясь окровавленным куском мяса, чудом удерживающим сознание, а затем снова приходит.       Хикки усмехается, когда Джон его игнорирует, в одиночестве трясясь ночами от жуткого холода и скуля — играй по тем правилам, которые тебе нравятся, но исход все равно будет одним. Однажды ты сломаешься и еще одна фигура рухнет с доски.       Но Ирвинг не видит фигур и доски, только кроваво-красную картину и он в самом центре — деталь, заслуживающая внимание самого Дьявола.       Лейтенант всегда был романтиком, но считать таковым происходящее настоящий грех. Джон больше не боится согрешить и попасть в Ад, ведь он единственный на корабле, кто уже там. Он не хочет думать о том, что случится, когда Корнелиусу станет скучно с ним, а это неизбежно, поэтому продолжает приходить — ради себя или остальных, которые проживут чуть дольше, если на них не упадет взгляд льдистых глаз? Ирвинг не знает.       Когда становится ясно, что ждать больше нечего, команды покидают корабли. И тогда Корнелиусу становится скучно. Единственным развлечением в огромной ледяной пустоши для существа, что не чувствует холод и страх, гонящий всех вперед, становится преследующий их монстр, пожирающий человеческие тела и души. Цербер, идущий по пятам, охраняет не только вход в свое стылое царство, но и выход — те несчастные, что попали в эту ловушку, обычно не возвращаются.       Ирвинг сворачивается в своем спальном мешке, сшитом из плотных шерстяных одеял, и молится за тех, кого забрал монстр. Он знает, что должен сделать и знает, что из-за его нерешительности и промедления страдают другие. Хикки заберет всех — одного за другим. Но решиться так тяжело.       Жертва. Дьявол, словно охотничий пес, идущий по следу, чует агнца — Джон предлагает ему себя.       Лейтенант целует его, легко касаясь чужих губ своими. Почти целомудренно. Прощаясь с самим собой и с жизнью. Корнелиус порывисто сжимает его в объятиях так, что ребра под его руками ноют и трещат. — Я ждал, — Хикки заглядывает в глаза Ирвинга, пытаясь там что-то разыскать. — Я знаю, — Джон смотрит в ледяные бездны напротив и борется с желанием отвести взгляд. — Я не уйду.       Дьявол приникает к нему в поцелуе, и Джон чувствует, как острые клыки разрывают тонкую кожу губ. Кровь течет по подбородку, стекает на шею и пачкает некогда белую рубашку. Корнелиус не спеша тянет завязки, освобождая больше незапятнанной бледной кожи. Его руки горячие, но лейтенанта все равно бьет крупная дрожь. — Ты ведь знаешь, что я не сделаю тебе плохо, — Хикки обнимает Ирвинга, словно мать, баюкающая дитя, и опускается с ним на землю, раскладывая на шинели.       Рубашка рвется под руками Корнелиуса, обнажая часто вздымающуюся грудь и заполошно бьющееся сердце. Из-за этой дроби дышать больно и тяжело, но, когда рука Хикки замирает над сошедшим с ума органом, Джон мечтает лишь об одном — чтобы тот не почувствовал ничего, кроме холода. Его мечтам не суждено сбыться. Лед в глазах напротив вспыхивает золотом, а во тьме зрачков не отражается ничего, кроме жертвы.       Ирвинг сжимает пальцами рыжие волосы, когда чужой язык слизывает еще теплую кровь, а клыки, дразняще скользящие по шее, прокусывают кожу, выдирая кусок. Липкая кровь брызгает в лицо, течет по плечу и куда-то к затылку. Джон не слабак, но позволяет себе кричать, когда горячие руки гладят его по щекам, размазывая алые капли, а после с отвратительным хрустом проламывают грудную клеть.       Корнелиус с нежностью рассматривает внутренности лейтенанта, прежде чем превратить их в кровавое месиво. Ребра, закрывающие сердце, бьющееся словно птичка в клетке, Дьяволу мешают, так что тот с легкостью ломает одно за другим. Ирвинг воет, захлебываясь кровью, а Хикки слизывает соленые слезы, смешивающиеся с кровью на его лице. После каждого ребра тот шепчет какую-то успокаивающую чушь, но Джон не может разобрать ни слова.       Лейтенанту жарко, словно весь окружающий их лед больше не имеет значения. Дьявол сжимает руками его сердце, любовно поглаживая, а затем целует. Ирвинг скулит, когда теплые губы окончательно взламывают ледяную корку на сердце, а Корнелиус поднимает на него дикие, нечеловеческие глаза, и улыбается окровавленным ртом. — Тебе больше не холодно, — это не вопрос, но Хикки по-птичьи склоняет голову на бок, ожидая. — Нет, — еле слышно сипит Джон, жмурясь от боли и восторга, когда руки Дьявола вновь принимаются терзать несчастное сердце. — Но мне всегда будет холодно без тебя.       Корнелиус шумно дышит, осыпая обескровленное и побелевшее лицо лейтенанта колючими поцелуями, вспыхивающими будто сотни костров, пока Ирвинг цепляется за него ослабевшими руками. Дьявол оставляет последний поцелуй на лбу — невинно и чувственно, заставляя сердце Джона зайтись в последний раз. Хикки смотрит, как слабый блеск пропадает из чужих серо-голубых, совсем как небо над ними, глаз, когда он вырывает сердце Ирвинга из груди. Оно делает еще пару слабых ударов и останавливается навсегда.       Дьявол смотрит на комочек плоти у него в руках — расставаться с лейтенантом, развлекавшим его столько времени, не хочется — и прячет во внутренний карман своей шинели. Он может съесть его и позже. Еще ни разу не бывало, чтобы в его игре что-то шло не по плану, но этот глупый человечек с самого начала не хотел играть по правилам.       Джон ставит ему шах и мат, когда Корнелиус наконец видит картину.