Родинки

      Я не знаю, что именно меня привлекает в нём — чистый разум, острый характер или россыпь родинок на плечах, неотвратимо притягивающая мой туманный взгляд. Познавать науку рядом с ним сначала оказалось легко, но только потом возникли первые трудности, едва я осознал, что… у Виктора много родинок. Слишком много. Он никогда не замечает своей красоты, но его нездоровая худоба создаёт из его угасающего образа антикварную фарфоровую фигурку, склеенную не один раз, и даже таким слабым и беспомощным он заставляет меня млеть и отключать голову.       Тело, больше похожее на несчастную изломанную тростинку, пугает меня: на свету я мог бы разглядеть каждую тень от выпирающих косточек на боках. Но… всё же он зачаровывает меня, как зачаровывает повседневная неаккуратность — главная черта его гениальной натуры. Возможно, именно поэтому стакан с водой выпадает из его ослабшей руки, и жидкость попадает на ткань рубашки. Возможно, именно поэтому раздаётся громкий звон, оглушивший нас обоих, и сосуд разбивается на мелкие осколки. И, если быть честным, у меня намертво перехватывает дыхание, когда он стягивает с себя мокрую рубашку и промокшие ботинки вместе с носками. Лишь в сердце колет одновременно жалость и восхищение. Пусть он и не так силён здоровьем, как я, но он и его притягательная беззащитность вызывают во мне особую смесь эмоций: то, как он наклоняется; то, как позвонки выступают под кожей — всё это воспаляет мой разум не хуже алкоголя.       И родинки.       О. Их просто миллионы.       — Что уставился? — раздосадовано спрашивает Виктор, поспешно сворачивая любимую рубашку во влажный ком, и его акцент, полюбившийся моему слуху, приятно отдаётся в ушах.       — У тебя красивая кожа, — комплимент, брошенный ненароком, заставляет его тяжело вздохнуть и с недоверием покоситься на мою улыбку, непроизвольно расцветшую на устах. — Мягкая, не так ли?       — Ты сейчас смеёшься надо мной?       Виктор тянется к чистой рубашке, отбрасывая грязную в кресло, и уже накидывает атласную ткань на свои поразительно бархатные плечи, но я одним движением руки успеваю остановить его, не позволив одеться. Нарочно заставляю его мёрзнуть, а себя — тяжело сглатывать вязкую слюну от зрелищности и… возбуждения.       — Что? Решил потрогать? — заискивающе смотрит Виктор, и я на несколько мгновений теряюсь, облизывая пересохшие губы.       В голове крутится множество вопросов, и один из них, самый главный, — может быть, он тоже хочет?       — Моя мать верит в приметы, линии жизни на руках и во всякое сверхъестественное, недоказанное научными способами, — палец ведёт по чужому позвоночнику вниз, к копчику, останавливаясь на каждом коричневом пятнышке, выводя собственное созвездие. — Так что я с детства умею распознавать значение родинок.       Виктор, кажется, вовсе и не дышит, напуганный моими решительными действиями.       — Они несут по-своему сакральный смысл. Родинка человека может быть некрасивая или излишне заметная, но она послужит отличительным знаком, изюминкой личности, некой индивидуальностью.       — Собираешься погадать на мне? — он недоверчиво хмыкает. — Не поверишь, у меня есть родимое пятно на заднице. Его тоже будешь обследовать?       — Могу и его, если позволишь, — палец дотрагивается до ремня с задней стороны его брюк, и он отскакивает в сторону слишком резво для хромого с тростью.       — Что за вздор и чепуха! — Виктор дёргает плечами и ругается на своём родном, заставляя меня изумлённо поднять брови. — Хватит меня напрягать глупостями, понял? Я и так устал за сегодняшний день.       — Да брось ты, с пятном я всего лишь пошутил, — не спешу возвращать ему рубашку, оставшуюся висеть в моих руках одинокой тряпкой, но он и не спешит подходить, нерешительно потирающий холодные пальцы. — Моя мама говорила, что путь каждого человека лежит через звёзды. Наука никогда не относилась к таким вещам серьёзно, в особенности к родинкам, но целители и знахари прошлых времён очень тесно занимались данным вопросом и даже предсказывали будущее. Может, я всё же попробую прочитать тебя?       — Мы знакомы уже долгое время, ты хорошо знаешь меня. Временами даже лучше, чем я сам. Неужели мало?       — Да.       Он думает недолго, но, я уверен, тщательно. Виктор часто принимает мудрые и разумные решения за короткий срок — это тоже одна из его гениальных черт, более ёмкая и полезная, чем неаккуратность при обращении с вещами и предметами.       — Просто погадать?       — Да, просто погадать. Я растолкую каждое значение родинки, если тебе угодно.       — Хорошо. Мне любопытно, — он кивает. — Но я делаю это не из-за того, что мне интересен мотив предсказаний. Так что давай быстрее, пока я не окоченел до конца в этой промозглой комнатушке.       — Тогда я начну с того, что доступно взгляду.       — А закончишь тем, что под штанами?       — Ха-ха, — наигранно смеюсь и подхожу к нему ближе, где-то глубоко внутри без сомнений соглашаясь с его вопросом.       Палец скользит по его лицу с осторожностью, еле-еле дотрагиваясь до кожи. Останавливаю подушечку на маленькой коричневой точке над губой и встречаюсь глазами с внимательным взором Виктора, учтиво ждущего толкование.       — Эта родинка… плохая. Она является главным признаком того, что человек будет болеть — сильно и, возможно, смертельно.       Он недовольно кривит уголки губ и морщится. Рука перемещается вниз плавным движением и остаётся на шее, и я проявляю вольность, оглаживая его кадык, дёрнувшийся от рефлекторного глотания. Чувствую под пальцами мурашки и, быть может, если наклонюсь чуть ближе к нему — увижу их.       — Пятно сбоку — высокий интеллект и духовное развитие, — он еле-еле улыбается, но я всё равно чувствую его недоверие и вижу в глазах лёгкую насмешку.       Я понимаю, что он никогда не признает предсказания обоснованными, что он сошлётся на совпадение и выдумки, но никак не на правду.       Скольжу ещё ниже, к ключицам, нежно провожу с левой косточки до правой, останавливаясь на плече. Рука к руке, дыхание к дыханию, желание к… желанию. Прикасаюсь к нему с невесомой аккуратностью. Вновь замираю, пытаюсь контролировать жаркие позывы внизу пояса, требовательно приказывающие перестать разыгрывать романтические сцены и перейти поскорее к действиям. Запрещаю себе думать об этом. Нельзя. Концентрируюсь взглядом на чужих губах, совершенно не замечая, куда ползут пальцы.       Табу.       — Здесь — вечная усталость… скука… — перетекаю уже двумя ладонями на невидимые мышцы впалого живота, вслушиваясь в собственное тяжёлое дыхание. — Тут родинка служит оберегом от сглаза… вот успех в карьере… а дальше…       Жмусь к нему, приближаюсь лицом к лицу. Загипнотизированный чарами интимной обстановки и обоюдного уединения, я не замечаю, что мои пальцы уже постепенно пробираются к нему в штаны, и когда он резко обрывает меня, мне становится ужасно неловко из-за тона, которым он произнёс простые, но такие обидные слова:       — Дальше достаточно, — отстраняюсь медленно, нехотя, но послушно, и немое разочарование на лице Виктора причиняет мне боль.       Он понимает.       Он знает.       Что делать?       — Спасибо за сеанс, Джейс. Теперь я, кажется, убеждён, что гадания могут быть правдивы. Мне нужно одеться, пока я не замёрз, и поставить ботинки у батареи, так что продолжать не имеет смысла.       Виктор, напряжённый случившимся между нами казусом, отходит назад, но вновь проявляет чудеса невнимательности, явно забыв, где разбился стакан. Он наступает на осколки, не замечая их, и громко шикает; опираясь на трость, он совсем не ожидает резкой боли в пятке, оттого теряет равновесие и заваливается на спину. К счастью, на ковёр. Былое возбуждение в один миг испаряется, сменившись беспокойством.       Спешу ему помочь и предлагаю руку. Бледный и усталый, он смотрит на меня, как на врага, и на секунду я представляю, что Виктор винит во всём произошедшем именно меня, а не глупую интимную ситуацию и время, и на моей душе становится хмуро. Страх потерять его хрупкое доверие, грызущий оледеневшие пальцы, врезается в кожу всё сильнее, постепенно добираясь и до сердца. Оно тревожно сжимается, и я тяжело вздыхаю, когда Виктор принимает поддержку и встаёт на другую ногу, не израненную острыми осколками.       — Всё в порядке, — произносит он скорее для себя, чем для меня, и, благодаря трости, самостоятельно добирается до дивана, падая на него с облегчением. — Видимо, день такой. Не суждено мне сегодня выспаться.       — Успеешь, — спокойно говорю и присаживаюсь на коленки, аккуратно осматривая ступню.       Хрупкие кости внутренней и наружной лодыжки упираются в ладонь слишком чувственно, и Виктор ойкает, едва я осторожно вынимаю небольшой окровавленный осколок из пятки. Тяжело глотаю накопившуюся слюну, сосредоточенно высматривая блестящие на свету фрагменты стекла.       — Повезло — всего один, — успокаиваю я Виктора, опуская на пол его ногу. — Тебе помочь перебинтовать или ты сам?       — Дальше я справлюсь.       — Может, лучше я? — он мотает головой, и я вежливо отступаю, не собираясь навязываться.       Внутри что-то разваливается       «Ты так просто сделаешь вид, что ничего не было?»       — Тогда я лучше пойду, не буду мешать. Тебе же нужно…       — Завтра попробуем погадать на моём родимом пятне, — его спонтанное высказывание заставляет меня нахмуриться и взволнованно перебирать между пальцев золотую цепочку часов.       — Что? — мой изумлённый выдох веселит его, и он сначала прыскает в кулак, а затем массирует переносицу, и этот человеческий жест выдаёт в нём высшую степень утомлённости.       — Ты всё слышал. У меня сегодня просто нет настроения, а что будет завтра — поглядим. Быть может, я даже разрешу тебе продолжить то, что ты так хотел. Я же не идиот.       Застываю в недоумении, и нервно поглядываю на спасительную дверь кабинета, ведущую в коридор, где я мог бы собраться с мыслями и успокоиться. Я, если честно, боюсь даже дышать, чтобы вдруг не спугнуть удачу, севшую в мои ладони певчей белокрылой птицей. Тело норовит подвести, превратившись в вату, и, наверное, прощаюсь я с Виктором слишком уж скомкано, будто маленькая мямля, сбегая и теряя всю уверенность в одну секунду. Как девчонка.       Вот как же так?       Так и вправду бывает на свете?