Ёлки-Палки

      — А почему она мокрая? Так и должно быть? — Ясу смотрит на содержимое раковины скептически, а звучит ещё хуже.       — Ну-у-у, возможно, — Чонгук ерошит волосы на затылке, неловко поглядывая внутрь железного короба, — я её немного помыл.       — А зачем?       Вопрос, конечно, очень логичный, но бесит ужасно. Хотя бы потому, что сам Чонгук в душе не ебёт, зачем полчаса назад решил помыть брынзу. Просто в тот момент это казалось самым логичным вариантом. Пласт сыра в подсоленной воде как бы намекал ему своими молочными неровностями: «помой меня, если не хочешь, чтобы гости твоего ресторана сидели с перекошенными лицами». Чонгук не хотел и не хочет такого для своих гостей, но прямо сейчас, когда Ясу смотрит на него и давит своими офигеть логичными вопросами, он чувствует, что в плане по спасению гостей от пересоленной еды что-то пошло не так.       — Чонгук, — его имя из её уст звучит строгим, плотно набитым предупреждением о том, что лучше всего отойти от девушки на безопасное расстояние. — На хрена ты помыл брынзу?!       — Да не знаю я, довольна! — он пятится к выходу, собирая копчиком углы кухонной мебели, и всплескивая руками в жесте полной беспомощности и капитуляции перед управляющей. — Мне показалось, что лучше промыть её, чтобы она была менее соленой. Я в греческой кухне ни черта не понимаю, я во Франции учился круассаны заворачивать, а не вот это вот всё.       — А чья была идея запилить в ресторане новогодний ужин в греческом стиле, а? Чья? — её голос понижается до отметки «беги или умри».       Говорят, каждые сорок секунд в мире происходит одно самоубийство. Говорят, чаще всего самоубийства происходят в промежуток между тремя и пятью утра-ночи. Чонгук смотрит на часы — одиннадцать тридцать утра. Не успел, какая жалость. Их разделяет стол, на котором обычно Чонгук разделывает мясо, там даже есть сток для крови, и прямо сейчас это не самая лучшая преграда между ними, на его взгляд.       — Моя, идея была моя, — он соглашается быть виноватым, лишь бы она успокоилась и положила топорик для костей на место. Сейчас уже неважно, что именно она две недели назад присела ему на уши и начала высасывать мозг через трубочку своими «а давай что-нибудь придумаем на Новый год», «а давай устроим закрытый ужин с совершенно новым меню», «а давай не французскую кухню, а другую, и вечер будет тематическим под кухню и обычаи страны» и прочие «а давай…».       — А чья была идея отпустить всех поваров по домам?       — Моя.       — Чья была идея отпустить су-шефа Сокджина домой со словами «Ясу мне поможет, у неё же был курс кулинарии»?       — Моя.       — А чья…       — Ясу, положи нож на место!       Она прикрывает глаза и делает глубокий вдох. Кажется, она успевает задремать на пару, мучительных для одного конкретного шеф-повара, минут. Красное пятно злости в её голове почти рассеивается, как утренний туман на альпийских лугах… чёрно-белые лоснящиеся коровки… эдельвейс… Голос Чонгука доносится через ватный туман. Бу-бу-бу. Чего ты там пиздишь-то?.. А, нет, это кажется что-то важное про ягнёнка, украшения и Хосока. Коровки подождут.       — Что?       — Говорю, сейчас привезут ягнёнка и остальные продукты из заказа, и Хосок должен прийти, чтобы настроить аппаратуру для вечера, — с деликатной аккуратностью, будто от выбранной интонации зависит его жизнь (кажется, нож все-таки лучше опустить), произносит Чонгук.       — Хорошо, встретишь тогда их, а я разберусь с салатом и закусками, — уже спокойнее отвечает Ясу, откладывая нож в сторону, чтобы закрыть ладонями лицо и помассировать переносицу. — И, Чонгук, Санта Клауса ради, не накосячь хотя бы в этом.

***

      За последующие три часа Чонгука успевают:       a) выебать во все щели морально за малейшие косяки — «в накладной был один ящик перцев, а не три», «микрофоны лежат в кабинете на полке шкафа; нет не в столе; нет, не на поддоннике; да, шкаф и стеллаж это одно и тоже»;       b) выебать физически, влепив разгрузку продуктов и таскание звуковой аппаратуры Хосока по залу;       c) выебать в чувство собственного достоинства, заставив работать на собственной кухне чистильщиком овощей.       И если первые два пункта ему вполне привычны и вызывают разве что легкий дискомфорт в области крестца, потому что, давайте говорить честно, Чонгук не дурак, но ему ужасно нравится бесить Ясу. Третий пункт дается ему тяжело и со скрипом. К моменту, когда он заканчивает все поручения и чувствует, что вход на собственную кухню свободен и чист от угроз получить сковородкой, Ясу вдруг вспоминает:       — Ёлка!       Чонгук, конечно, не паникует, но шестое чувство ему подсказывает, что сейчас этот милый рот откроется и сложит буквы таким образом, что на горизонте появится очередная проблема. Так что Чонгук не паникует. Ни разу.       Совсем.       — Что ёлка? — вкрадчивым голосом, едва удерживая истеричный смех внутри себя, спрашивает он.       — Нет у нас ёлки, в том-то и дело.       — Это как?       — Это вот так, — разводит руки Ясу и смотрит на него, словно он полный идиот. — Вы же с Юнги и Сокджином на Рождество сожгли ёлку на заднем дворе, устроив здесь локальную Масленицу.       — Нам было холодно, а ёлка была старая, её ещё Тэхён покупал, и ты сама сказала: «Делайте, что хотите, всё равно новую покупать надо», — и с каждым последующим словом Чонгук чувствует, как контроль над ситуацией возвращается к нему. Теперь уже он напирает на Ясу, загоняя ту в угол. — Так что я спрашиваю тебя, Ясу, где же ёлка?       — В магазине, — её вопросительная интонация вместо точки заставляет Чонгука широко улыбнуться и сделать глубокий вдох.       — А ты почему тогда ещё здесь?       — Потому что пока ты тут удачно переводил стрелки, я писала Сокджину, чтобы он пришел и занялся готовкой, а ты пойдешь со мной за ёлкой.       — А я-то почему? — в скудном наборе изначально заложенных в него реакцией Чонгук выбирает самую очевидную: возмущение. — Я здесь шеф-повар, вообще-то.       — Который в греческой кухне ноль, а Сокджин целый год пробыл в Афинах. И, вообще, я одна эту ёлку сюда не дотащу, — если первые два факта он мог бы оспорить хотя бы тем, что греческая кухня легко гуглится, а стажировка ещё ничего не значит, то с последним фактом спорить было сложно. Ясу ростом хорошо если полтора метра, и то на каблуках. По чонгуковым прикидкам, даже самая дохлая карликовая ёлка обгонит её раза в два точно. Зато спесивости в управляющей хватит на дюжину самых огромных рождественских деревьев.       — Возьми Хосока.       — Не хочу, — она губы поджимает, взгляд свой к полу прибивает, изо всех сил старается не показать, как гордость свою переламывает. — Он слишком шумный, много хихикает и очень тактильный. Просто скажи, чего ты хочешь?       — Никакого сезонного меню весной и летом, идёт? — Хосок и правда умеет быть шумным, тактильным и хихикающим, а Чонгуку почему-то совершенно не нравится, когда он всё это представляет рядом с Ясу.       — Идёт, — не задумываясь, выпаливает она, пожимая чонгукову руку, и один этот факт заставляет его искать подвох в происходящем.

***

      Подвох обнаруживается на пятом по счету базаре, когда уже каждая клетка их тела пропитана елово-пряными запахами: деревьев нет. Вернее, они есть, но уже прожившие свою жизнь и отдавшие дань всем новогодним праздникам. Поэтому когда в последнем магазине они находят высокую, пушистую и зеленющую ёлку, то почти зубами в неё впиваются:       — Аджосси, мы заплатим двойную цену. Продайте нам её, пожалуйста.       — Молодой человек, говорю вам: мы закрыты. Приходите завтра, — цепляя железный замок на решётчатый забор, сообщает им мужчина.       — Но нам сегодня надо, у нас гости придут, — Ясу так натурально хнычет, что Чонгук даже замирает на пару секунд, потому что до этого момента он был уверен — актёрского таланта в ней ровно ноль.       Она ведь для него вся как на ладони — открытая книга, где только злость, спесивость, гордость и умение наматывать его нервы на свой маленький кулачок. Но вот, всё та же знакомая ему до зуда в черепной коробке Ясу стоит и хнычет, как маленькая девчонка, выпрашивая для себя ёлку. Сердечные шестеренки со скрипом начинают свой ход, увеличивая привычную скорость и заставляя чувствовать дискомфорт в грудной клетке.       Блять, ну серьезно, совсем не жалко её, что ли?!       Вон, даже Чонгуку жалко.       Они молча смотрят, как мужчина и их последний шанс на еловое чудо теряется в глубине торгового рынка, исчезая в шуме готовящихся пирожков, кренделей и хоттоков. Чонгук пропускает через себя все запахи, звуки, чувства и чужое хлюпанье носом… стоп, что? Он оборачивается к Ясу и видит, как та вытирает мокрый нос, а потом размазывает красными от мороза пальцами горячие слезы по своим щекам. И в сердце снова раздается гулкий скрип шестерёнок.       — Ну ты чего? — хватает он её за предплечья, разворачивая к себе. — Ты из-за ёлки так расстроилась? Ну подумаешь, не будет у нас ёлки, скажем, что в Греции не принято ставить ёлку.       — Принято! — булькает Ясу, хныча ещё сильнее.       — Откуда ты знаешь?       — Вот, — тычет в лицо ему мобильником, с экрана которого Навер вещает о том, что ёлку эти гребные греки все-таки ставят.       Чонгук честно не знает точно — то ли её совсем не притворные всхлипы, то ли снег, который путается аккуратными хлопьями в её густых волосах, то ли ему самому хотелось новогоднего чуда, но… Он толкает её к одному из уличных лотков со словами «купи себе чего-нибудь согреться и подожди меня тут», а сам обходит злосчастный закуток с деревьями, оказываясь сзади, где меньше всего народу и горит лишь один фонарь.       Говорят — Бог не играет в кости; вселенная абсолютно детерминирована, совпадений не существует, случайности не случайны и прочее. Чонгук максимально далёк от фатализма со всеми вытекающими «кто застрелится, тот не утонет» и предначертанностью судьбы. Отнюдь! Вовсю фонящие остатки трезвого ума говорили ему, что всё в его руках.       Однако вот — по совершенно не зависящим от него причинам Чонгук лезет через забор, чтобы достать дерево, которое скинет свои иголки уже через неделю, и всё это для той, которую придушить хочется примерно столько же раз в день, сколько и зажать в углу между холодильной камерой и полкой со специями с целью поцеловать — очень много.       Бог не только заядлый игрок, но ещё и жульничает напропалую.       Чонгук берёт самую пушистую и высокую ель, обхватывая ствол рукой, и тащит, собирая по пути камушки, грязь и тонкий слой снега. У калитки оглядывается по сторонам, натягивая капюшон толстовки пониже, сует руку в прорезь забора и дергает замок. Он не знает, провидение или Кришна с Дедом Морозом на его стороне сегодня, но ржавый от старости замок поддается раза с четвертого. А дальше… дальше всё, как в тумане. Женский крик «во-о-о-о-ор!», мужской мат, кто-то бежит в его сторону с ломом. Чонгук опять не думает, хватает Ясу свободной рукой и бежит. Бегом назвать это сложно, потому что с одной стороны ёлка, с другой управляющая, которой внезапно понадобились ответы на её вопросы.       — Почему мы бежим? Откуда у тебя ёлка? Чонгук, мать твою, что происходит?       — Возможно, я немного украл ёлку, — на выдохе чеканит слова, словно пулеметной очередью. — Для тебя.       А вот это кажется было лишним, потому что Ясу останавливается, точнее пытается это сделать, но, как и всегда, делает это не в то время, не в том месте. Она скользит по гололеду вперед, пища и размахивая руками, чтобы в конце концов потерять равновесие и упасть, утянув за собой Чонгука и ёлку, которая приземляется аккурат на них.       Иголки щекочут щеки и нос, впиваясь характерным запахом и отрезая их от реальности, где за ними гонятся и кличут ворами более нецензурным языком. Она дышит рывками, хлопает ресницами так быстро, что кажется, будто ветер задувает не с дороги, а именно от Ясу. И тут, совершенно неожиданно она начинает плакать и смеяться одновременно, сгибая колени, попутно ломая пару веток столь драгоценной добычи. Чонгук на неё смотрит немного ошалело и даже не замечает, как сам начинает смеяться.       — Я просто… хотела нарядить… гребаную ёлку, — засыхая, глотая окончания, она хихикает словами. — Дома мы всегда так делали на Новый год, а я так скучаю по дому.       Чонгук не знает, что такое наряжать ёлку всей семьей, вместо этого он знает, что такое детдом и война за мешок со сладостями, которые им ежегодно выделял благотворительный фонд. Он может только представлять и предполагать, что её ощущения близки к тому, какие он испытывал, когда Тэхён заставлял его каждый год покупать маленькую ёлочку уже с игрушками и гирляндой, класть туда подарки, чтобы открыть их рано утром. Пока в доме стоит запах утреннего какао. Пока друзья ещё не завалились в маленькую квартиру-студию с целью съесть рагу, выпить шампанского и обняться ровно в полночь. А потом сидеть на улице, есть мандарины и смотреть салют. Он не знает, о чем говорит Ясу, но ему кажется, что он её понимает, и сам того не осознавая, всё это время желал вернуть старые ощущения.       Он аккуратно сжимает её ладонь в своей и притягивает к себе ближе, чтобы смахнуть рукавом куртки слезы и, смеясь, в её волосы произнести:       — Разве ты не знаешь, что нельзя плакать и смеяться, лежа на спине? Слезы затекают в уши, а от этого становится щекотно и ещё более смешно — замкнутый круг.       — Ты украл для меня ёлку, думаю, я могу себе позволить пару замкнутых кругов, — ухмыляясь, вторит ему девчонка, тычась носом в его шею. От неё пахнет смесью глинтвейна, мандаринов и ёлки — праздником и ощущением неминуемого, скорого чуда.       — Я сейчас сделаю кое-что, пожалуйста, не убей меня, ладно?       — Хорошо, но ты введешь сезонное меню весной.       — Договорились.       И он притягивает её за подбородок к себе, чтобы запечатлеть на девичьих губах невесомый поцелуй. Один, два, три раза, а потом войти во вкус и пробовать её, чтобы языком по небу, соприкоснуться с чужим, распознать пряности новогоднего напитка и почувствовать чудо.       Вот оно, то самое чудо, которое вот-вот — и случилось. Случилось прямо на улице, на запорошенном снегом асфальте, под ёлкой, которую он украл специально для неё, в тот момент, когда с одной стороны за ними гонятся, а с другой ждет одиннадцать гостей в ресторане для закрытого ужина в греческом, мать его, стиле.       Прижимая её к себе ближе и ведя языком по чужой нижней губе, Чонгук вдруг понимает, что чудо случилось не тогда, когда перед их носом закрыли калитку с ёлками; не тогда, когда он вдруг решил помыть брынзу; даже не тогда, когда они сожгли свою старую ёлку.       Чудо случилось в тот момент, когда в нём нуждались больше всего.