Нежность забытого чувства .

Все было прекрасно ровно до того момента, пока на пороге их дома не появился Тэхен с букетом цветов, любимых юнгиевых, не оттолкнул бесцеремонно альфу в сторону и не прошел внутрь, сразу же вставая на одно колено и протягивая омежке очаровательное колечко с белым драгоценным камнем, предлагая стать его супругом, ведь тот больно понравился ему безумно, теперь хочет его себе. Тогда-то и стало все понятно. Странное поведение после работы, безумно уставший Юнги у которого синяки под глазами такие, что даже смотреть страшно было, а еще отметины на теле еле заметные, но марающие гладкую бледную кожу своей наливающейся синевой. Чимин видел, что в какой-то момент все пошло не так, знал, что нужно как-то разобраться с тревожным предчувствием, все чаще зарождающимся в груди поздно вечером, когда Пак снова на работе задерживался и безудержно скучал по омеге. Стало очевидным, почему Мин перестал писать ему каждый час, как он делал это раньше: простое «Как дела, любимый?» так душу грело, что кипа незаполненных бумаг на столе больше не казалась проблемой. Чужого запаха на теле Чимин никогда не ощущал, что всегда казалось странным, - у него нюх отменный, да и смыть природную горечь Тэхена сложно, но омега, тем не менее, как-то справлялся. Постепенно пропал горячий ужин на столе, теплые объятия поздней ночью, редкие, но романтичные прогулки по набережной. Юнги не признавался, что трахался с Тэхёном около трех месяцев, и почему-то альфа думает, что и дальше бы держал все в секрете, только вот примесь в природном аромате появилась . Омега не собирался спать с начальником, просто однажды у того тормоза сорвало, и запах горький в нос чувствительный ударил, заставляя омегу добровольно раздвинуть ноги от неожиданно нахлынувшей волны возбуждения. Вот так и вошло в норму трахаться с Тэхеном после тяжелого рабочего дня, потому что Чимина дома нет до самой ночи, потому что тот уставший, как собака, возвращается, а природу никто не отменял, и желание дикое, в паху разгорающееся, тоже нельзя игнорировать. Душ экстремальный, когда мочалкой тело трешь до покраснения и жжения на коже, тоже нормой стало в какой-то момент, а потом, в один прекрасный вечер, спустя примерно месяц после зарождения романа рабочего, Юнги понял, что проебался с сообщениями о том что нужно прекратить их трах после рабочего дня. Чимин не кричал, не ругался, но смотрел жалобно и лил слезы долго. Он за происходящим наблюдал со стороны, не имея сил даже приблизиться к паре и оттолкнуть их друг от друга. Пак даже не собрал вещи. Он просто ушел, утерев соленую влагу со щек рукавом домашнего поношенного худи, и хлопнул напоследок дверью. Юнги плачет навзрыд, сползая неуклюже с кресла на пол холодный, опираясь ладошками о плитку. Его вина гложет, потому что дурак он редкостный и подлец, к тому же. Он ведь знает, что альфа у него мягкосердечный, простил бы, узнай он правду вовремя. Но омега по-другому решил, думая, что не стоит Паку ничего рассказывать, - проблема как-нибудь сама рассосется. Тэхену он отказал, из дома выгнал и, начиная горько плакать, сказал никогда на глазах его больше не появляться, ибо тот только портит и без того нелегкую жизнь, только толку-то от этого? Юнги на звонки не отвечает, сам тоже не подает признаков хотя бы крошечного желания все обсудить. Наверное, он разбит, уничтожен изнутри и сейчас медленно разлагается в каком-нибудь захудалом баре, изливая душу бармену за литрами алкоголя. Проходит еще две недели с тех пор, как Юнги проревелся вдоволь, едва не заболев от дуновения прохладного ветра, ведь несчастное окно в тот день он так и не закрыл. Дома по-прежнему тихо, по-прежнему пусто, только теперь древесного аромата совсем не слышно – он выветрился уже давно. Он гнездится уже недели полторы как, только не чувствует безопасности и успокоения даже так, ибо нет того сладостного чувства, когда тебя обволакивает со всех сторон родной запах, такой любимый, насыщенный, не забивающий легкие, а приятно их наполняющий, вызывающий легкую дрожь в теле и трепет где-то глубоко внутри грудной клетки. Омега с грустью в глазах смотрит в телефон и, вновь не обнаружив там ни одного уведомления, с горечью бросает его на пол, разбивая экран о плитку. Он съеживается, насколько может, укутывается в любимую пижамку с и начинает тихо всхлипывать, вновь понимая, насколько сильно облажался. Он любит своего альфу, любит Чимина всем сердцем, но так сильно ошибся, что сейчас ему только и остается, что сидеть на балконе и вдыхать запах мокрого асфальта, просачивающийся сквозь открытое на форточку окно. Юнги любит Чимина, любит до покалывания в сердце, до дрожи в коленках. До потери сознания любит. Юнги худеет на глазах, ходит бледный и с глазами печальными. У него дыра незатягивающаяся в душе сияет, не давая набраться сил, чтобы дальше жить, и в голове бардак, потому что самобичевание на нет не сходит, а только усиливается. Звонок в дверь раздается неожиданно, пополам мертвенную тишину разрезая, а потом и вовсе разрывая ее в клочья последующей трелью. На пороге мрачный альфа, осунувшийся тоже, будто бы посеревший. На нем пальто черное, шарф такого же смольного цвета, а в руках гипсовыла – любимые цветы Юнги. Они ленточкой розовой перевязаны, такой, как его омега любил всегда и, наверняка, любит до сих пор. Пак не решается внутрь пройти, приглашения ждет, а у Юнги коленки подкашиваются, потому что такой нужный запах в нос резко бьет, заполняет легкие так быстро, что дышать тяжело становится. Он о дверной косяк опирается спиной и улыбается глупо, понимая, что по щекам слезы снова льются, но на этот раз от счастья. Чимин цветы сам в вазу ставит, получив неуверенный кивок в знак того, что тот войти может не стесняясь, на стол букет ставит, отодвигая стул с противным скрипом. -Давай поговорим... Я не могу так больше... У него голос хриплый, точно простуженный, глаза, поблескивающие то ли от желания заплакать, то ли просто спертый воздух режет. Он пальцы теребит, не зная, с чего начать, и замечает омегу, что перед ним на коленях сидит, только когда тот голову ему на бедро кладет и, сгорбившись, плачет, прощения выпрашивая. Он рассказывает все, как на духу, душу открывает родному человеку и чувствует, как камень тяжелый, почти неподъемный, с плеч падает, когда альфа к нему на пол садится и обнимает крепко, шепча на ухо, что простил его сразу, как только увидел. Тяжело жить, зная, что твоя самая большая в жизни любовь предпочла проводить ночи с кем-то другим, тяжело довериться вновь, зная, что снова могут предать и променять на временное развлечение, но Пак почему-то все равно остатки чувств в кучу собирает и оживить пытается, потому что любит и ничего не может с этим поделать. Он зарекся дать всего лишь шанс, просто попытаться начать все с самого начала, с момента, когда все было хорошо, когда дни счастье приносили неописуемое и улыбки спасали даже самый хмурый день. Теперь нужно только время, а пока альфа просто сидит и поглаживает макушку пушистую, белобрысую. Чимин не без труда ношу на руки поднимает и несет в спальню, истерзанную собственными же откровениями и признаниями. Малыш устал, но все равно сильнее к альфе жмется, чтобы пропитаться его запахом и избавиться от тянущих ощущений внизу живота, что уже пару дней его одолевают. Мин целует омегу в лоб и наскоро сбрасывает с плеч рубаху светлую, не заморачиваясь о том, чтобы расстегнуть ее полностью – последние пуговицы с треском на пол летят и рассыпаются по полу деревянному. Альфа с омеги халат теплый стаскивает совсем не нежно, отбрасывая ткань в сторону и раздвигая колени чужие перед собой, – Юнги поскуливает тихонько, потому что на нежность не рассчитывает, из-за недавней ссоры , Мин думал альфа обиделся на него и уйдёт теперь. Но нет, вот он его альфа рядом. Мин руки чужие зацеловывает и феромонам волю дает, позволяя выделяться в большем объеме и по комнате расползаться, каждый укромный уголок заполняя. Он Юнги успокаивает, говоря, что не навредит, и тот верит, моментально расслабляясь в родных руках и отдаваясь полностью во власть Пака. Тот осторожно переворачивает свое сокровище, а второй наскоро ремень расстегивает на джинсах, чувствуя, как ароматная смазка по чужим бедрам льется, увлажняя дырочку. Внутри даже одному пальцу тесно, альфа рычит, но не торопится, чтобы не навредить. Он не зол, не обижен, он просто опустошен, но где-то внутри все еще теплятся чувства нежные, не позволяющие разочарованию вылиться в жестокость по отношению к Юнги. Он скулит во всю, извивается, чувствуя влажный язык около прохода, и задыхается, когда внутри себя его ощущает. Чимин двигает им хаотично, не вынимая пальцев из текущей узости, и продолжает вылизывать парня, доводя до исступления. Альфа внутрь входит медленно, даже слишком. Он не наваливается на омегу всем телом, как хотелось бы, а напротив, на весу того удерживает. Он двигается размеренно, не входя во всю длину, но даже так умудряется выбивать из пухлых уст сладостные стоны. Юнги руками одеяло комкает и иногда соски чувствительные поглаживает, чтобы ощущения еще более приятными сделать. Он чувствует, как сзади него альфа пыхтит, явно процессом наслаждаясь, и начинает сам бедрами подмахивать, насколько ему позволяет поза и уставшая спина. Юнги пару отметин на коже оставляет в районе шеи и плеч, засос рядом с собственной меткой ставит, не решаясь ее обновить, а потом лицо юнгиево к себе разворачивает и впивается поцелуем нежным до безумия в сладкие губки. Прикосновение смазанным получается, мокрым излишне, но внутри обоих трепещет что-то, давая понять, что на этом все точно не закончится. Их история все еще продолжается, возобновляясь прямо в эту секунду. Альфа глубоко внутрь кончает, но разбухнуть узлу не позволяет, а омега и не просит. Мин послушно принимает в себя семя и чуть расстраивается, когда, перевернувшись на бок, чувствует, как белесая жидкость обратно вытекает, пачкая бедра и без того влажные и белоснежные простыни заодно. Пак рядом ложится и притягивает к себе разомлевшее после оргазма тело, прижимаясь к нему осторожно, У Пака ураган в голове, но на душе спокойно, потому что Юнги во всю уже сопит на его плече, всеми конечностями обвивая, и даже в глубоком сне мычит что-то о том, что будет предан ему до конца своих дней. И Чимин верит.