Рассвет

— Привет, — я нетвердо шагаю за порог таверны. Дилюк разворачивается так резко, что удерживаемый им хрустальный бокал приземляется на дощатый пол. Мне едва удаётся сдержать улыбку. — Занёс тебе остаток долга, — укладывая на барную стойку льняной мешочек, говорю я. — Это было необязательно, — он отталкивает стеклянные осколки куда-то в сторону, не отрывая взгляда от меня. Мы смотрим друг на друга бесконечно долго, не моргая и, кажется, даже не дыша. Пальцы наших рук встречаются на льняной ткани, и я благодарю Архонтов за то, что на нас обоих сейчас надеты перчатки. Не думаю, что выдержал бы даже короткого прикосновения к его коже. — Как твои дела с Джинн? — выдавливая из себя улыбку, спрашиваю я в попытке заглушить звенящую тишину. — Всё… — он откашливается. — Всё прекрасно. Спасибо, что спросил. — Я рад, — лгу я. — Знаешь, у нас с Розарией всё тоже в полном порядке. Дилюк не отвечает. Я вижу, как бьется венка на его шее. Мне почти физически плохо от того, как сильно я хочу прильнуть к ней губами и целовать её, пока мы оба не начнём задыхаться. — Ха-а, слушай я… — Люк одергивает руку и прикладывает ладонь к своему пылающему лицу, словно услышав мои мысли. — Зачем ты на самом деле пришёл? — Потому что хотел увидеть тебя, — мои губы движутся, словно чужие. — Потому что все эти месяцы только и делал, что думал о тебе. Три месяца назад по Ордо Фавониус прокатился слух о том, что Капитан Кавалерии каждую ночь водит в свои покои любовника. Мы были неосторожны — шелковая лента господина Дилюка на дубовом прикроватном столе обострила ситуацию до предела. В ту ночь — в нашу последнюю ночь — он сцеловывал слёзы с моих щёк и шептал слова любви, а я вцеплялся в него до кровавых борозд, не в силах принять жестокую правду — однажды нам придётся друг друга отпустить — Люк, — я перегибаюсь через дубовую стойку. — Я скучаю по тебе. — Кэйа, прошу тебя, — он воровато оглядывается по сторонам. — Прошу, не надо. — Люк, — я перехватываю его подбородок. — Посмотри на меня. Посмотри мне в глаза и скажи, что хочешь, чтобы я ушёл. — Это нечестно, — он качает головой, тяжело сглатывая. — Нечестно по отношению к ним. — Ты прав. Ты всегда прав, дорогой братец, — я опускаю взгляд на его губы. — Но я умру, если не поцелую тебя сейчас. Я подаюсь вперёд и накрываю его губы своими — медленно и нежно, почти целомудренно. Он зажмуривается. Смоляные ресницы дрожат, мягкие губы движутся навстречу моим, и мои глаза закрываются сами собой. Желудок делает переворот с кувырком, когда — спустя одно короткое мгновение — он отстраняется от меня. Этого мало. Всегда было, всегда будет. — Люк, послушай, давай спустимся вниз, — я обхожу барную стойку. — Закроем все засовы, никто не узнает. — Мы узнаем, — он смотрит на меня. — Мы с тобой будем знать, Кэйа. — Люк… Я не успеваю договорить — характерный хруст стекла доносится до моих ушей чуть раньше, чем ногу пронзит невыносимая боль. — Проклятые сапоги, — я выжимаю из себя улыбку; нога горит огнём. — Рыцари могли бы раскошелиться и сделать их хоть немного прочнее. — Чёрт бы тебя побрал, Кэйа! — кричит Дилюк, хватая меня за руку. — Ты и в самом деле просто… Он подхватывает меня на руки и отворяет засов двери, ведущей в погреб. Когда мы спускаемся вниз по лестнице, где-то на границе моего сознания бьется позорная мысль о том, что я готов хоть каждый день разбивать ноги в кровь, лишь бы он снова коснулся меня. — Сиди смирно, — командует Дилюк, усаживая меня на дубовый стол, — тот самый, на котором мы занимались любовью до самого рассвета, и в моих штанах тяжелеет от одной лишь мысли об этом. — Как скажете, господин, — улыбаюсь я, но улыбка предательски соскальзывает с моего лица, когда он опускается на колени. — Я вытащу осколок, — он смотрит на меня. — Это будет быстро. Обещаю, ты ничего не почувствуешь. Он смотрит на меня, и от этого нежного взгляда что-то сжимается внутри меня — сжимается так сильно, что я не чувствую осколка стекла, выскользнувшего из моей ступни, зачарованный взглядом алых глаз — взглядом, который я жаждал увидеть все эти долгие недели. — Я сниму сапог и обработаю рану, — спокойно говорит он, но краем глаза я вижу, как подрагивают его руки. — У меня есть отличная мазь из Сумеру, так что уже завтра будешь, как новенький. Он тянет молнию вниз и аккуратно стягивает сапог с моей ноги. Медленно осматривает рану и хмурится, поджимая губы. — Поцелуй — и всё пройдёт, — бормочу я, склоняя голову вбок. — Как в детстве отец целовал наши разбитые колени, помнишь? И говорил, что до свадьбы заживет. Дилюк вскидывает взгляд на меня. — Ты женишься на ней, да? — в моем голосе слышатся истерические нотки — я ненавижу себя за это. — В городе только об этом и судачат. — Пусть судачат, — он поднимается на ноги и поворачивается ко мне спиной. — Когда, Люк? — с губ срывается хриплый смешок. — Когда ты собирался мне сказать? Вместо ответа он раздраженно ведёт плечами и перехватывает с полки полупрозрачный пузырёк. Я поджимаю губы в тонкую полоску, чтобы они не дрожали, когда он снова опускается на колени передо мной. — Мне нужен полноправный наследник, — вытянув бинт, бормочет он. — Нужен тот, кому я смогу оставить винокурню, когда сбегу из Мондштадта, чтобы встретить с тобой старость. — Старость? Старость, Люк? — я смеюсь, косясь на свою перебинтованную ногу. — Я не хочу встречать с тобой старость. — Тогда я… — он поднимается на ноги, и я хватаю его за рукав сюртука, подтягивая вплотную к себе. — Я хочу провести с тобой жизнь, — я смотрю на него. — Каждую секунду, начиная с этой. Мы и так потеряли слишком много времени. Наши взгляды встречаются. У меня болит сердце. — Обними меня, — выдыхаю дрожащими губами. — Обними сейчас же. Его руки находят мои плечи, сжимают сильно и крепко — так, что мне почти больно. Я зажмуриваюсь. Стук его горячего сердца чувствуется даже сквозь плотную ткань сюртука. — Мы совершаем ошибку, — шепчет мне в волосы Дилюк. — И раз уж мы уже начали, — я высвобождаюсь из его хватки и подталкиваю владельца винокурни в сторону плетёного ковра, расположенного у дубовых бочек, — давай дойдём до конца. Мгновение — и его спина встречает ковёр. Мои бёдра седлают его, руки настойчиво скользят по телу, нетерпеливо задирая одежду. Первым делом сбрасываю свои перчатки. От ощущения его горячей кожи под моими ладонями мне сносит крышу. — Мы даже не закрыли дверь, — бормочет он, когда я стягиваю с себя накидку, смотря на него сверху-вниз. — Никто не войдёт, — наклоняюсь и целую его — быстро и жадно, борясь с пуговицами на его рубашке. — В прошлый раз ты тоже так говорил, — его руки оглаживают мои бёдра, пальцы сжимают ягодицы через плотную ткань шерстяных штанов. — Ха-а, переживаешь, что Джинн перестанет видеть в тебе мужчину, если ещё раз застанет с моим членом во рту, а? Его щеки теплеют. Взгляд весьма красноречив. — Так ты с ней не спишь, — самодовольно подмечаю я, тыча пальцем в его обнаженную грудь. — К чему тогда была эта сцена с наследником? — В Сумеру есть хорошие врачи, — говорит он, медленно расправляясь с пуговицами моей рубашки, — готовые провести сеанс искусственного оплодотворения. — Какая чушь, — веду плечами, отбрасывая расстегнутую рубашку в сторону. — Ребёнок должен быть плодом любви, а не науки. Я наклоняюсь и касаюсь губами его шеи. Он хрипло вздыхает в ответ, сжимая пальцы на моих плечах. Я нарочно целую слишком сильно — так, чтобы распустить на его бледной коже яркий фиолетовый цветок. — Будь я женщиной, уже давно бы выносил тебе наследника, — шепчу ему в шею, спускаясь ладонью к брюкам. — Может, тогда бы ты наконец перестал от меня бегать. — Я не бегаю от тебя, — отзывается Люк, вскидывая бёдра навстречу моей руке. — Ты же понимаешь… — … если о нас узнают, то меня лишат рыцарского титула, а в твою таверну перестанут заходить даже постоянные клиенты, — перебиваю его я, наконец расправившись с литыми пуговицами. — Если честно, ты единственный, кому есть до этого дело. Высвобождаю себя из белья и не могу сдержать хриплого стона, когда мой пах встречает его. Обхватываю ладонью нас обоих и делаю пробное движение вверх-вниз. Люк отзывается тихим вздохом и откидывается головой на каменный пол. — Знаешь, давай просто сбежим, — я провожу языком по его шее. — Бросим здесь всё и рванем на корабле куда-нибудь в Инадзуму. — Что за глупости? — Люк смеётся, но смех переходит в стон, когда я крепче сжимаю кулак, резко и грубо толкаясь вниз. — Купим домик где-нибудь в деревне, будем продавать на рынке овощи, — я прикусываю его подбородок, — и трахаться, как сумасшедшие, день и ночь. — Ха-а, Кэйа, ты вправду… — он наклоняет голову, и его потрясающий развратный рот находит мои губы. Мы целуемся, моя рука скользит между нами, размазывая смазку. Горячий влажный язык оглаживает мой, зубы кусают кончик, полные губы ловят рвущиеся из груди стоны. — Пого… — он отталкивает мою руку. — Медленнее. — Ни за что. Хочу услышать его. Хочу почувствовать, как он содрогается в моих руках. Хочу сорвать с этих губ своё имя вперемешку с ругательствами. Он нужен мне. Нужен так сильно, что мне почти больно от этого неугасающего, всепоглощающего желания целиком и полностью им обладать. — Дашь вставить? — я скалюсь; кулак сжимает в пальцах сочащуюся головку. — Конечно, нет, — смеётся Люк, приоткрывая глаза. — Ты же знаешь. — Чёрт бы тебя побрал, — показательно закатываю глаза и прикусываю его нижнюю губу, — я думал, ты скучал по мне. — Скучал, — мягко накрывая ладонью мою щёку, говорит он, и мурашки прошивают мою спину до самого позвоночника. — Но это не значит, что я собираюсь подставлять тебе свой зад. — Ха-а, зануда. Знаешь, — приподнимаюсь и смотрю на него, — а я собираюсь. Я перекатываюсь на спину, утягивая Дилюка за собой. Нога невыносимо ноет, но тяжесть его тела, его сбившееся дыхание и раскрасневшееся лицо — единственное, что по-настоящему волнует меня сейчас. — Без подготовки нельзя, — бормочет он, но в противоречие самому себе стягивает мои брюки вместе с бельём. — Ну так а ты подготовь меня, — я приглашающе раздвигаю ноги. — Люк, я серьезно, прекрати строить из себя праведника, мы оба знаем, что это не так. Я приподнимаюсь и обхватываю его за шею, притягивая к себе. Свободной рукой перехватываю его кисть и тяну ладонь к своим ягодицам. Его средний и безымянный пальцы безошибочно находят нужную точку. — Узко, — шепчет Дилюк, проталкиваясь на пол фаланги. — Ещё бы, — крепче обнимаю его за шею. — Возможно, ты удивишься, но в колготках Розарии члена не припрятано. — Ты спал с ней? — его пальцы толкаются глубже, и я шире раздвигаю колени. — Тебя это задевает? — я сощуриваюсь. — Ни капли, — он поджимает губы; алые глаза вспыхивают огнём, впрочем, сразу угасая. — Мне всё равно. Странно, но в эту секунду — в это мгновение — я чувствую странную вину и меж тем неуместное наслаждение за то, что причинил ему боль. Конечно, между мной и Розарией ничего не было — при одном взгляде на эту девушку даже дураку станет ясно, что мужчины не входят в категорию её интересов. Наши отношения были выстроены исключительно на взаимной выгоде и одинаковом вкусе на алкоголь. Но отчего-то губы продолжают двигаться словно чужие. — Злишься? — выгибаю бёдра навстречу его руке и перебираю волосы на загривке, борясь с желанием распустить его низкий хвост. — На себя, — он моргает. — За то, что струсил. За то, что оставил тебя. — Люк… — я касаюсь его шеи; венка под моей ладонью истерически бьется. Вдруг идея сделать ему побольнее за месяцы, проведённые в одиночестве, уже перестаёт казаться мне блестящей. — Знаешь, оглядываясь назад, я понимаю, что ты всегда был единственным, кто боролся за нас, — он опускает взгляд. — Но теперь всё будет по-другому. Так страшно осознавать, что я и вправду мог потерять тебя навсегда. — Брось, — сцепляю ноги на его пояснице, притягивая к себе. — В конце концов, это ты был тем, кто защищал меня. От горничных, от дворецкого, от мальчишек во дворе. Дилюк поднимает на меня глаза. В желудке теплеет от весёлого блеска его зрачков. — Так что, прекрати говорить, что ты никогда не боролся за нас, — я отталкиваю его руку и вплотную прижимаюсь ягодицами к паху. — Это не так. Дворецкий застал нас за петтингом, когда мне было пятнадцать. Я был так напуган, что не мог вымолвить ни слова, только закрывал и открывал рот в попытке обрести дар речи, будто выброшенная на берег рыба. Прежде, чем выйти, Люк набросил мне на плечи свою рубашку. Из-за двери я слышал, как они кричали. Кажется, я проплакал тогда всю ночь. Я боялся, что для отца это будет выглядеть так, словно я совратил его сына, заставил погрязнуть во лжи и разврате, но за завтраком меня сопровождала лишь его привычная добродушная улыбка — и ничего более. Этим же утром дворецкого уволили. Думаю, отец догадывался — в конце концов, он всегда был из тех, кто видел людей насквозь. Тогда я не понимал, почему он не разделил нас, не попытался вразумить. Но я ошибался — отец видел то, чего не видели мы. Он единственный прекрасно знал, что эту связь будет невозможно разорвать. — Люк, — я зажмуриваюсь. — Помедленнее. — Помедленнее? — его смех эхом отзывается в ушах. — Кажется, это ты был инициатором, а теперь отнекиваешься? — Просто, ха-а… — я сглатываю; способность выстраивать сложные предложения исчезает из ряда моих характеристик в ту секунду, когда его член оказывается внутри. — Мы давно не… — И вправду, мы давно «не», — он целует мой взмокший висок. — Именно поэтому быть с тобой медленным — это последнее, что мне хочется сейчас сделать. Поворачиваю голову и целую его. Хочу, чтобы он был нежным. Хочу, чтобы он был грубым. Хочу, чтобы он входил мучительно медленно и меж тем хочу, чтобы раздробил к чертям все мои внутренние органы. Чувствую себя жадным. — Я люблю это, — касаюсь ладонью его щеки, когда он почти складывает меня напополам, прижимая колени к груди. — Что именно? — Дилюк выпрямляется и смотрит на меня, отбрасывая налипшие волосы со взмокшего лба. — Тебя, Люк, — тянусь к своему паху — чувствую, что я уже на грани; от ощущений, от его взгляда, от сорвавшегося с моих губ признания. — Тебя. Оргазм сильный и яркий, он бьет по позвоночнику и расходится по коже колючими мурашками, заставляя вцепиться в тёплое податливое плечо, чтобы окончательно не потерять связь с реальностью. Мягкие губы ловят мои стоны, ловят своё имя, ловят хриплые вздохи, и я продолжаю сминать их, когда удовольствие отступает, оставаясь в теле отголосками приятной слабости. Дилюк скатывается с меня и сплетает наши руки. Мы лежим в тишине, пытаясь выровнять дыхание. Я прихожу в себя первым. — Я не спал с ней, — лениво вырисовываю узоры большим пальцем на его сухой ладони. — С Розарией. — Почему? — спрашивает он удивленно, — Она весьма в твоём вкусе. Я усмехаюсь. Идиот. — У неё кое-кто есть, — говорю, но имя не уточняю — боюсь, Дилюка хватит удар, если он узнает, на что могут быть способны две монашки. — Так что мы были друг для друга удачным прикрытием, только и всего. — Забавно. У Джинн ведь, кажется, тоже, — он тихо смеётся. — Не то чтобы мы были особо близки, но я уверен, что она не настолько любит литературу, чтобы проводить в библиотеке Ордо Фавониус всё своё свободное время. Я улыбаюсь в ответ. Как же всё это глупо — город свободы, в котором никто по-настоящему не свободен. — Значит, они не слишком расстроятся, если мы их оставим, как думаешь? — Дилюк садится на плетёном ковре и, застегнув свои брюки, набрасывает на меня сюртук. — Не замёрз? — Погоди, — я моргаю и резко сажусь напротив него. — Зачем нам их оставлять? — Ну а как же сбежим в Инадзуму, купим домик и всё такое? — Дилюк улыбается и поглаживает мой подбородок; лицо его нечитаемо — я не могу разобрать шутит он или нет. Я молчу и продолжаю пялиться на него, как последний дурак. Наверное сюртук, наброшенный на голое тело, делает картину ещё нелепее. — Воды в рот набрал? — он смеётся и поднимается на ноги, подхватывая с пола смятую рубашку, — Или после оргазма передумал? — Отбываем сегодня, — мой голос кажется далеким, чужим. — Сейчас. — Сейчас не получится, — он смотрит на меня из-за плеча; я усмехаюсь — так и знал. — Тебе будет сложно — нужно, чтобы рана затянулась. Отправимся на рассвете. Я соберу вещи. Я не верю. Мозг протестует. Но сердце меж тем ускоряет свой ритм. — Так просто? — тщетно пытаюсь поправить растрепавшиеся волосы. — Теперь всё будет просто, — он наклоняется и касается губами моего лба. — Можешь побыть пока здесь. Я сделаю поесть, поужинаем вместе. Он бросает мне вещи, подмигивает и шагает к двери. Мой голос настигает его у самого порога. — Люк, — я кошусь на гору одежды и продолжаю сжимать в пальцах его сюртук — так, словно он единственное напоминание о том, что я нахожусь не во сне. — Если это шутка, на этот раз я точно тебя убью. Он улыбается мне. Что-то в его глазах говорит мне, что шутить он больше не намерен. Thé End.