happy dearth day

непривычно для него сгорбленная спина, по ней ветер бежит леденящими струйками, заставляя футболку прилипать к выступающим позвонкам – они всегда появляются, стоит александру нарушить идеальную осанку. если честно, сейчас вообще не до неё. голова гудит, воспаляя каждый нерв ужасной пульсацией в висках – москва говорит, от этого не избавиться, можно только привыкнуть, ну или на крайний случай притупить московской особенной водой из фляжки. санкт-петербург, к сожалению, такую воду не пьёт – снова совсем терять контроль над собой будет большой роскошью для него. на столе красивое блюдце с толстым куском хлеба, а справа чашка горячего ромашкового чая и винтажная пепельница, которой он пользуется редко, но метко, учитывая количество окурков в ней. хочешь добиться успеха? начинай с малого. родись, стань столицей российской империи, впади в безумие, будь оккупирован два с половиной года, страдая от голода, холода и собственной беспомощности… а потом привыкни к этому и смирись. привыкнуть легко, смириться – невозможно. ленинградские времена оставили слишком много шрамов на молодой питерской душе, изнеженной петровскою любовью. каждый раз, когда рука тянется к хлебу, в голову лезут мысли: «а заслужил ли?». александр думает, что это бред. но руку убирает; зажигает новую сигарету, чувствуя сладкий и холодный привкус на губах, а после облизывает их, кусает. на израненной, тонкой кожице капли чая ощущаются как яд – жжётся и щиплет. видимо, сейчас из его глаз тоже льётся яд, раз так горько колет, затуманивая зрение. может ли сейчас санкт-петербург позволить себе плакать? он – второй по значимости город, культурная и северная столица, город-герой и на его плечах лежит совсем немаленькая ответственность. конечно, сравнивая с москвой это капля в море, но что будет с романовым, как только это море потопит его в себе окончательно? живот скручивает от голода и сашу выбрасывает из мыслей обратно на берег. надо начинать с малого. перед ним всё ещё стоит блюдце с хлебом, но он не может к нему даже притронуться. последняя - и горькая - затяжка и сигарета, как и её прошлые сёстры по несчастью, размазывается пеплом по испачканным краям пепельницы. ветер гуляет по кухне, покрывая каждую поверхность тонким слоем обжигающего холода; на улице минус пятнадцать, но петербург словно совсем не чувствует этого, смотрит на свои синие пальцы и красно-синие искусанные губы. что сказали бы его подчинённые, увидев в таком состоянии? что бы сказал миша? кусок в горло так и не лезет; каждый день петербург думает, что надо начать с начала – ленинградские времена прошли, он не одинок, его не морят голодом, больше – он может позволить себе всё, что его душа желает. жаль, что душа не желает ничего. звонок в дверь. вспомнишь солнце, вот и его златоглавый лучик. конечно, неприлично представать в таком виде перед столицей, но саша знает, москва его поймёт, если постарается поверить его слезам. время в движениях словно замерло; петербург слышит уже четвёртый звонок, хотя обычно он открывает дверь уже сразу после конца первого. руки слушаются неохотно, ключ поворачивается медленно, словно всё сейчас настроено против петербурга. михаил совсем не по-джентельменски вваливается в квартиру, налетая на александра с жадными, крепкими и в каком-то смысле даже собственническими объятиями. — прости, что так долго, московские пробки с недавних веков стали моей отдельной достопримечательностью, — москва говорит бегло, как и подобает столице. а обнимает с любовью, как и подобает мише. петербург обвивает чужую крепкую спину, чувствуя колкий холод от куртки. саше почему-то становится так спокойно и так счастливо – он чувствует руки москвы на своей голове и пояснице, перед тем как безвольно уснуть.

***

в голове непонятный рой липких мыслей, а внутри только колючий голод и пронизывающий холод. это неприятно и навевает много воспоминаний, о которых хочется просто забыть, но даже спустя сотню лет петербург помнит ленинградские времена. красный хрустящий снег под ногами, что пачкает кровью изношенную летнюю обувь, с тёмного неба падают звёзды и единственное желание – вовремя разминировать их. симфония №7 ощущается на синей, заледеневшей коже, как мокрый и грязный снег. они только подталкивают идти вперёд; перешагивать через брошенные санки, каменные развалины и обуглившиеся одеяла. в окнах квартир не отражается и свет от свечей, хорошо, если хоть стёкла имелись, иначе – уже скоро смерть примет приглашение и зайдёт через пустое окно. в каждой квартире по трупу, кто-то живёт с ними, перекладывая с кровати на пол; кто-то от обезумевшего голода, с криками и угрызениями совести, ужасными душевными терзаниями, но ест. ест, чтобы жить. и не сдаваться. у голодных нет сил. у голодных в военное время нет страха. последний хлеб отдавался детям, родители заботливо укутывали их одеялами, старыми рваными куртками и простынями, сами же накрывали свои острые кости плесневелыми кусками газет – в ближайшее время и этих не будет, если захочется растопить печь. сдаваться нельзя. в родном городе он – безвестный прохожий, обнажался в крайние дни, в крайних обстоятельствах. он исчезал, вернув человеку жизнь, хотя сам не мог себе помочь. он просто точно знал, что умереть не может. у него не было ни славы, ни оплаты, только бескрайняя любовь и чувство вины к своим жителям, к своему городу. он не мог равнодушно идти мимо трупов, ведь это его люди. времена такие, что некогда ссылаться на горе, но петербург был до конца существования обязан. он не мог иначе. в сердце лишь холод и скрежет сломленных голосов его жителей, плач покинутых детей, вздохи смертельно раненных. с этим надо просто справиться.

***

петербург просыпается, но совсем не спешит открывать глаза – чувствует руки миши, что крепче прижимают к себе. становится непривычно. непривычно тепло. саша хочет полежать так подольше, убедиться, что московский это не его личный бред, или такой желанный, тёплый сон. — если тебе интересно, сейчас двенадцать часов дня, — тон миши мягкий, но такой непривычный, словно поучающий. — ты спал больше четырнадцати часов, хочешь ты или нет – нам придётся поговорить. разлепляя глаза романов видит только яркое солнце – отражение дневных лучей от золотых, испутанно-сонных прядей столицы. — московский, куда ты вечно торопишься? можно было начать с простого «доброе утро». — вчера это тебя не волновало, когда ты отключился у меня на руках, даже не сказав «привет». отключился? петербургу неловко. он не может так сходу рассказать москве всё, что лежит у него на душе, хотя бы потому, что он сам не знает что и почему вообще с ним происходит. саша отводит взгляд в другой конец комнаты, смотрит на подоконник и лежащую на нём пепельницу - пустую и чистую, а позже на вид из окна, из целого окна. солнечный проспект, ясное небо и яркий, белый снег; непривычно для декабря настолько, что невольно можно залюбоваться. михаил цепляет пальцами чужой подбородок, поворачивая лицо петербурга к себе. видимо, он настроен серьёзно. но александр не может посмотреть ему в глаза. слишком совестно. — сашенька, — москва слишком умело привлекает внимание. в глазах напротив теплится лазурная любовь; такая нежная и мягкая, наивно-искренняя, что можно даже потрогать, защекотав пальцы. но ещё и явная усталость, смешанная с бурлящим беспокойством. — бессонные ночи тоже стали твоей отдельной достопримечательностью? — только после твоего появления. петербург думает, что на этом закончили. москва же знает, что ещё даже не начали. как бы ни хотелось сейчас прижаться ближе, чувствуя кожей спокойное и горячее дыхание – то, что произошло ночью, слишком сильно ударило москву воспоминаниями по голове.

***

александр просыпается снова, но теперь уж в комнате нет яркого солнца, а кровать пустая, но ещё пахнет москвой. и не понять даже, померещилось или всё-таки нет. — культурная столица моего сердца, пожалуйста, идите к столу, сегодня у вас на поздний завтрак, меню от само́й первопрестольной столицы! — глухо слышится с кухни, но даже это способно вызвать на лице саши улыбку. питер потрёпанный долгим сном; ерошит кудри, делая только хуже и тонкими пальцами надевает очки, как первую необходимость. — надеюсь первопрестольная простит культурной её совсем некультурный вид, — он в одном длинном, сером, но таком мягком халате, с растрёпанными волосами и остатками сна по всем телу. такой мягкий и домашний. москва кладёт тарелку и чашку на стол, так и не сдержавшись, целуя кудрявую макушку. — меню хоть и от столицы, но довольно скромное, — московский указывает на тарелку с глазуньей и кружку с ромашковым чаем. — прости, не привык держать в холодильнике все алмазы якутска. — да ты видимо вообще не привык держать в холодильнике больше, чем повесившуюся мышь, — москва садится напротив, сразу что-то печатая в телефоне. если честно, петербургу и кусок в горло не лезет. хотя и москву поблагодарить хочется за завтрак, который не пахнет чем-то подгорелым. да и сам московский вроде не налепил себе ожогов по рукам. романов ковыряет желтки вилкой – они красиво растекаются по тарелке, создавая вид бурного аппетита, дальше аккуратно, на мелкие кусочки, разрезает белки, так глазунья выглядит, словно её действительно поели. что он делает? — как самочувствие? — питер замешкался, а москва воспользовался этим, чтобы тихо изучить поведение столицы напротив. — вполне пригодное для такого пересыпа в пятнадцать часов, — хриплый смешок, — гатчина вроде и столица, но такая рассеянная. не хочу сказать, что помогать ей в тягость, но иногда она бывает слишком… — саша, — перебивает и даже не стыдится, только смотрит как-то неоднозначно и прямо в глаза, — я сейчас не об этом. — а о чём же? — питер смотрит непреклонно, поднося ко рту кружку с горячим чаем. — будто ты не понимаешь. — ну уж прости, милый, не я первый начал говорить загадками. и смотрят друг-другу в глаза, пытаясь доказать, кто из них больше прав. мишу первого поражает тихий смешок, после него уже и саша подхватывает. — вроде так любишь размышлять над классической литературой, а к чему я веду понять не можешь? — московский, опять твои непонятные загадки, успокойся уже, — питер откладывает столовые приборы, указывая рукой на окно, — посмотри какая прекрасная печально-серая погода! чувствую, скоро пойдёт снег. нам нужно собираться, чтобы увидеть как красив мой центр, конечно, это не совсем то, что я ожидал увидеть, но какой век такие и декорации. — ты не поел. — я поел, спасибо, это было очень вкусно. московский смотрит на клочки, когда-то очень даже прелестной глазуньи, а после переводит строгий взгляд обратно на романова. — и как давно ты так ешь? — а это плохо, что я предпочитаю простую еду, вместо ресторанной? твоё столичное эго задето? — я сейчас не об этом, саш. как давно ты не ешь? как давно ты не ешь? питер задумался. он действительно в последний век ест не особо хорошо; чувство голода для него привычнее чувство насыщения и иногда приходилось насильно пихать в себя хоть что-нибудь, чтобы банально не потерять сознание, ну, или чтобы не распугать остальные города урчанием своего живота в полной тишине кабинета. в кухонных полках у него много еды: различные крупы, макароны, мука, консервы и даже варенья от гатчины с её любовью к дачным сезонам. но всё это не трогается, на всякий случай. на случай худших времён. — знаешь, я не пётр I, чтобы отчитывать тебя, но давай ты вспомнишь, насколько безумно ты мне дорог и как сильно я люблю тебя? — московский делает паузу, внимательно наблюдая за реакцией напротив. щёки его петербурга действительно покраснели, — и я буду напоминать тебе об этом каждый раз, когда ты вновь решишь наказать себя за, господи прости не знаю что. москва встаёт из-за стола, медленными но точными шагами направляясь к петербургу; садится на колени и берёт его такие холодные руки в свои, согревая. — тяжело, конечно, такое говорить, но я не всемогущ и не могу помочь тебе наладить питание, а уж тем более контролировать его, — москва кладёт руку петербурга себе на щёку, ластясь. — и к чему ты ведёшь? хочешь поручить это гатчине? — нет, саш. я хочу поручить это квалифицированному специалисту. я не знаю какие шестерёнки в твоём культурном мозгу отвечают за еду и почему они не крутятся нормально, но для этого есть специально обученные люди. — ты хочешь, чтобы я ходил к психотерапевту? — я хочу, а ты – будешь. питер отворачивает взгляд, поправляя свободной рукой очки, а после скрывает ей мягкую улыбку. — только если сеансы не будут назначены на время спектаклей.