неделя безумия

неделя безумия. именно так можно было расценивать те дни, что провёл виктор в съемной однушке едва знакомого парня, называвшего себя дженнифер и сосредоточенно прокрашивавшего сейчас свои ресницы, сидя перед зеркалом с чуть приоткрытым ртом. за эту неделю у виктора вошло в привычку наблюдать за ним через отражающую поверхность, пуская кольца дыма в потолок. с потолка же, в контраст обшарпанной штукатурке, висела радостно мигающая гирлянда в виде ни капли не забавной петли и медленно покачивалась от сквознячка — единственный атрибут приближающегося праздника. в съемной однушке были рассохшиеся деревянные окна, ему же – витьку – ровесники, не менявшиеся со времён постройки дома, и примерно нихуя свободного пространства. не считая матраса, на котором лежал мужчина, мусоля ртом почти дотлевшую сигарету и взглядом чужую тощую спину, комната была завалена шмотками. платья, парики, кричащие искусственные шубы, любовно развешанные на металлических штангах, а на стуле в самом углу комплект из чёрных джинс и футболки – всё размера xs. девяносто девять процентов к одному – в этом доме соотношение между дженнифер и геннадием было не в пользу последнего. геннадий, блять. виктор усмехнулся, вспоминая как украдкой в ночи искал его паспорт в этой заваленной откровенным хламом – шмотьё то самое дешёвое, да здравствуют китайцы и «садовод», да будут долгими их годы жизни – обители. просто увидеть возраст и настоящее имя. просто для того, чтобы знать, с кем спишь. казалось, что в юности совершать ебанутые поступки гораздо проще. вот ты только что дембельнулся из армии, а вот через неделю приматываешь биту скотчем к ладони, да так, чтобы намертво, и летишь с едва знакомыми пацанами «бомбить» рыночные палатки бывшего одноклассника-лучшего друга-первого неловкого поцелуя, но об этом помнить необязательно, не потому что стыдно или вся эта хуйня, а потому что дружок оскотинился и баблище ему за два года разлуки полностью застило глаза. за спиной только мотив personal jesus с новенькой кассеты и предсмертный стон подыхающего союза. а спустя три десятка лет встревать в тупые ситуации не к лицу, потому что лицо это хоть от возраста ещё и не поплыло, но сеткой морщин уже покрылось. и виктор весь из себя стабильный, ну и что, что в идеально построенной семье его никто нахуй никому не сдался, ну и что, что от тоски повесился бы. поэтому, когда до нового года остались считанные дни, но не хватает сил мыслить о чём-то жизнеутверждающем, остаётся только опрокидывать в себя виски стакан за стаканом до утра, до самого закрытия заведений, а после ехать по узким дворикам, которые можно было бы назвать «спальными» по меркам этого района москвы. но встрять виктору приходится, потому что среди битых фонарей и сугробов, с которыми коммунальщики стабильно, из года в год не справляются, капот к капоту его чёрной мазды появляется неудачно припаркованная – хуй объедешь, разве что баки мусорные сносить – тачка. отсвечивающие зелёным шашечки – как из прошлого, сто лет уже таких такси не видел, ведь кругом сплошные агрегаторы – и парочка на переднем, радостно облапывающая друг друга. а может и не особенно радостно, потому что нечто в кислотно-розовой синтетике с криком вываливается в снег и начинает выблевываться желчью, в то время как виктора накрывает алая пелена. такое с завидной регулярностью происходило во время бурной молодости, пришедшейся на девяностые. драки, захваты, «стрелки», чужие постели, больше напоминавшие поле боя, бизнес, который прогорал иногда и в прямом смысле – всё это требовало энергии и агрессии, у мужчины их хватало с лихвой, только в памяти из-за частых выбросов адреналина практически ничего не оставалось. как и в этот раз, впрочем. виктор обнаружил себя уже выбивающим воздух из таксиста, который из последних сил закрывался от ударов, размазывая по лицу кровь из мерзко хрустнувшего носа. чьи-то руки же мягко, но неожиданно сильно его оттаскивали от неудавшегося насильника. жертвой таксиста оказался транс, который тут же сел в тачку к виктору, не спрашивая, кем же является его спаситель и как может относиться к таким, как он. высокий – коленки, обтянутые колготками цвета тараканьих крылышек, упираются в бардачок не самого узкого салона мазды. красивый, наверное – хер поймёшь за темноволосым париком, длиной до самой задницы, и толстым слоем «штукатурки» на лице, которая сейчас немного смазалась и в утренних потёмках напоминала скорее неудачную маску. однозначно смелый – попросил отвезти его домой на окраину города. мужчине не хотелось наткнуться на какой-нибудь ментовской кортеж, что в такое время разбросаны по всей москве, ведь выпитый алкоголь явно не выветрился из организма, но согласился, потому что в жопе ещё играло. парень на протяжении всего пути медленно курил тонкие winston в приоткрытое окно, кутался в шубейку, на грудном ворсе которой остались крупные капли неясно откуда оказавшейся там крови, и равнодушно рассказывал, что с ним это не впервые. бывали и полоумные таксисты, и неадекватные зрители – кстати, его зовут дженнифер и он со своим шоу выступает в нескольких клубах москвы и подмосковья – но в целом его больше любят и принимают на позитиве, а это так, издержки любой профессии. дженнифер. не транс, а дрэг. теперь мужчина разглядел на густо накрашенном лице едва заметные черты меган фокс в одноименной роли – так себе поделка, но почему-то даже располагала к себе. виктору было приятно слушать уже десятую историю из около творческой жизни парня и хмыкать в положенных местах, ведь тот владел не только способностью интересно рассказывать чушь, но и своим голосом, который то становился низким и мягким, по всей видимости, его настоящим, то вновь повышался на пару тонов. так редко кто может, а виктор за свою жизнь встречал многих людей. встречал он в частности и многих мужчин, кто после знакомства стонал под ним, прикусывая пальцы – у дженнифер они длинные и тонкие, с наклеенными ногтями, часть которых отвалилась во время потасовки в такси. часть лиц мужского пола из того списка виктор так же вытаскивал из каких-либо передряг и чувствовал себя в такие моменты хре́новым спасителем. сейчас же он чувствовал себя просто мудаком, весело проебавшим собственную молодость под альбомы depeche mode. при остановке у стареньких пятиэтажек, в мозг виктора тонкими иглами начали вонзаться мысли о том, что ему сейчас придётся по утренним пробкам возвращаться в опостылевший дом, в котором его ждёт похмельная мигрень и не ждёт жена, у которой к нему остались только претензии, что и понятно – ведь он её никогда не любил, как впрочем не любил и никого другого. а чудо в розовом, мелькнувшее в его жизни яркой вспышкой адреналина, сейчас кратко поблагодарит, громче положенного захлопнет дверцу его машины и отвальсирует к своему обплеванному падику, утопая высокими каблуками в снегу. они больше никогда не встретятся, всё будет кончено так и не начавшись. побаливали кулаки. на костяшках пальцев проявлялись кровоподтёки и не хотелось даже думать о том, что там с лицом таксиста-придурка. ну да тот заслужил, ведь обижать... никого обижать не рекомендуется. вдруг на запястье, чуть выше застёжки дорогущих часов, аккуратным кольцом легла рука – два длинных алых ногтя, три коротких, обломанных. парень смотрел на него в упор, а его без того кривая из-за потекшей косметики ухмылка ползла в сторону. «может, ко мне? обработаем боевые увечия?» виктор наконец рассмотрел сверлящие его глаза – толстенный слой льда на байкальском озере. оказывается, для ебанутых поступков никогда не бывает поздно. два длинных алых ногтя, три коротких, обломанных – аккуратное кольцо, обвивающее член. ритмичные движения то вверх, то вниз. виктор шумно вздыхает: сейчас закинуть бы руки над собой, схватиться за широкую деревянную спинку кровати, но в наличии только матрас и голая стена. мужчина вталкивает пальцы в ткань простыни под собой. дженнифер смеётся низко, никогда не подумаешь, что его впалая бледная грудь может извлекать подобные звуки, и ни на мгновение не прекращает движения, даже когда в очередной раз опускается съехавшими по щекам, ещё не отмытыми от размазанной помады губами к напряжённой головке чужого члена, почти готового к извержению. он действительно родом с байкала, но из небольшого городка, находящегося от известного озера на таком расстоянии, при котором рассчитывать на финансирование как туристическому месту администрации местечка даже мечтать не приходилось. а генка в свои подростковые годы вечно торчал в кинотеатре, что располагался в местном дк и являлся для кого-то единственным развлечением, а для парня – почти спасением, ведь дома ждал пьющий и поколачивающий отчим. мать за несколько лет до начала мальчишеского пубертата притащила в дом неотесанного мужика, по всей видимости, чтобы дать сыну положенное мужское воспитание и решить чужими руками «проблемы», что по её мнению были в его голове. в итоге, давали парню только пиздюлей. и вот очередной сеанс на неудобных креслах. хреновые динамики транслируют фразу дженнифер чек о том, что она бог, а гену одновременно и ломает, и фонарями освещает его путь. уже дома, заперевшись в ванной, он долго разглядывал свои тонкие черты в битом зеркале: острые скулы, прямой нос и зрачки, что расширены уже несколько часов. он не хотел – как пацаны в раздевалке перед физкультурой, обсуждавшие свою дрочку на меган фокс – быть с дженнифер. гена хотел стать ей. сидя на коленях между широко расставленных ног виктора и оглаживая пальцами мужские бедра, дженнифер рассказывал как через год, во время суматохи после вручения аттестатов об основном общем образовании, затащил в требующий ремонта школьный туалет главного качка класса, который без зазрения совести во время обучения отпускал шутки о гомоебле и пару раз щипал за задницу более субтильных парней чем он. гена просто хотел попробовать, но через неделю пришлось срочно сваливать из родного города, в тихую добывая деньги на билет в один конец до столицы родины из заначки настоебенившего отчима. по телефонам всех знакомых расходилась запись его отсоса, передаваемая в падиках через блютуз. репутация качка не пострадала, он сам эту запись сделал и сам же раздавал, насмехаясь, потому что когда ты сверху, то считаешься не таким уж и пидором. «зато теперь я здесь». дженнифер говорил это низким шёпотом, не размыкая зубов, виктор пытался опознать, что имеет в виду парень под этим самым «здесь». здесь – это в квартире, заваленной барахлом личности, образованной из героини фильма и его, паренька, черт? личности, то ли выделившейся в отдельную персону в голове гены, то ли стремящейся поглотить его. виктор знал парочку дрэг-квин, пусть и не настолько близко, но их образы, как они сами утверждали, для них всё равно оставались лишь частью искусства, только одним из способов самовыражения. у этого парня образ был им самим. здесь... чем больше часов они проводили, не слезая с продавливающегося под общим весом матраса, тем сильнее самому виктору казалось, что его собственное сознание не на месте. ощущению реалистичности происходящего, и так уже напрочь исчезнувшему, не способствовало ни поблескивание синтетических тканей, на которые из мутного окна падал солнечный свет, бывающий таким ярким только зимой, ни сам парень – слишком тонкий, бледный, с уже совсем исчезнувшей косметикой, но глубокими синяками под глазами – будто бы призрак. от каждого мягкого толчка внутрь него – мужчине физически требуется быть с ним аккуратным и плавным, чувствовать напряжение его мышц исключительно от удовольствия – прогибается в пояснице всё сильнее. у виктора кругом идёт голова от его разноголосых стонов, капель пота, стекающих между сведенных лопаток и ощущения, что из-под молочной кожи, покрытой сеткой шрамов, готовы вырваться крылья. шрамы… генке девять и он слишком увлекся танцами под клипы mtv, когда неожиданно с работы вернулась мать. услышав звук проворачивающегося в замочной скважине ключа, мальчишка не нашел ничего лучше, чем оттирать красную материнскую помаду со смешным названием kiki красными же шторами в спальне. в руки матери попался дедовский ремень, валявшийся на антресолях без дела уже сто лет. тогда он впервые услышал слово «пидор» в свой адрес и ещё неделю провалялся с температурой — тяжелая бляха оставила заметные отметины. каждый вечер парень упорно выпутывался из сплетения рук и усаживался перед большим зеркалом, включал подсветку вокруг и лепил из себя то, чем на самом деле не являлся. в объятиях виктора ему было хорошо, но на сцене, будучи дженнифер от и до, безраздельно — все же лучше. а мужчина привык наблюдать за процессом трансформации, даже полюбил его. толстый слой косметики, меняющий каждую черточку лица, поролоновые накладки на бёдра, платье будто хитиновый покров. соскользнуть с матраса, помочь с застёжкой сзади, уложить голову на плечо — парень на каблуках был значительно выше него — фактически ритуал. рядом уже не бледный парень, рядом — королева бала. а позже вместе ехать в очередной клуб с не самой лучшей репутацией. у дженнифер шоу, в которое вложен какой-то особый смысл, будто кто-то из полупьяных посетителей в это въедет. виктор тоже почти не вникает, просто пульсирующий клубный свет ебошит по его нервам, а колеса от мигрени запиваются водкой. смеется про себя — после этого он точно отъедет, либо в психушку, либо на кладбище. но каждый раз продолжает сопровождать парня, не выпуская его из поля зрения дольше, чем на минуту, пока тот переключается на исполнение лёгких попсовых песенок, которые аудитории заходят гораздо больше. возвращаясь в квартиру, дженнифер тут же стаскивает туфли — не будить соседей снизу топотом — и продолжает танцевать, только уже просто от души, отдаваясь такту музыки также свободно и легко, как отдавался виктору. в словах песни что-то о лете и красном вине, у них на двоих очередная бутылка шампанского и снег, налетевший на подоконник. виктору впервые нравится опускаться перед кем-то на колени — раньше было наоборот, стягивать с чужого тела мягкие накладки — совершенно лишние, на вкус мужчины, зацеловывать бедра, оставляя следы, у которых нет шансов сойти — слишком мало времени проходит, новые появляются каждые несколько часов. а потом, закидывая его узкие, покрытые синяками ступни на свои плечи — наплевать им было на соседей и их сон, у дженнифер просто болят ноги, натруженные вечными каблуками — трахаться лицом к лицу, глаза в глаза — лёд байкала в московский смог. неделя безумия. слишком быстро, будто под спидами. у виктора, несмотря на бурное прошлое, никогда так не было. но раньше он забывал лица тех, с кем проводил время, сейчас помнит каждый поцелуй, проникновение, полустон-полухрип. до полуночи несколько часов. парень вновь чёткими уверенными движениями наносит на себя чужую внешность — наверняка в новогоднюю ночь на придуманную им феерию есть спрос. виктор тушит сигарету в бокале с недопитым шампанским, откидывается на спину и переводит взгляд на дурацкую светящуюся петельку под потолком. интересно, он кому-нибудь раньше был нужен? телефон разрядился в тот же день, когда они познакомились. в квартире дженнифер ни одного «яблочного» гаджета не было, как, следовательно, и зарядки на его айфон. супруга вряд ли разыскивала сейчас виктора с фонарями, хотя последний новый год они планировали встретить вместе. когда-то, кажется, так давно, что мужчина уже не был уверен в реальности воспоминаний. а сейчас нужен? вереница повторяющихся действий, на фоне которых приторный аромат косметики менялся на запах пота, клубный неон на полумрак квартиры, бесконечно мерцающие гирлянды на лицо — то искусственное женское, то живое, ещё по факту мальчишеское. «зато теперь я здесь» — он, кажется, понял. мысли перекрываются облаком тёмных волос, возникшим перед самым лицом. каре по плечи в этот раз свободно от париков, а на лице из макияжа остались только тонкие стрелки. и платье на парне неожиданно короткое, блестящее, в аляповатых пайетках — ткань струится, соскальзывает с покатого плеча, когда он устраивается на мужских бёдрах, утыкается коленями под рёбра. виктору хочется научить его ездить на мотоцикле. усадить на свой любимый байк, тёмно-синий, направлять чужие руки и долго целовать в шею, чуть ниже мочек ушей. хочется вывезти его из квартиры, где окна промерзли даже через малярный скотч. одевать его в бархат и шёлк, даже в натуральный мех, если захочет. пусть придумывает свои постановки и выступает с ними там, где его примут, а не там, где пьяные рожи ждут шоу. пусть только будет рядом с ним. в качестве, блять, кого? «меня, кстати, зовут геной. и ты единственный за последние годы это знаешь» — голос все еще с красивыми переливами, но низкий, впервые совершенно спокойный. виктор хотел бы что-то ему ответить, но парень не дает, мягко обвивает ладонями его шею, обводит большими пальцами контуры кадыка. сердце мужчины и так бьется где-то в горле, пока джен… наконец-то, гена целует его в губы, слизывает вкус шампанского. он будет рядом. в качестве первого в жизни любимого человека.