Девятимиллиметровый "Вилье"

      Гаррье вертит пистолет в руках, рассматривая, как поблёскивает металл в тусклом свете луны из окна. Серебристая поверхность тронута царапинами, будто морщинами. Сколько тебе, дружище? Пять? Десять? Когда ему выдали это табельное? Он ласково гладит холодный металл, чувствуя гладкую поверхность с росчерками шрамов под пальцами.       Красивый…       Давящую на уши ночную тишину прерывает щелчок. Два патрона. Хватает с избытком.       За стеной кто-то ворочается в холодной постели, сминая в беспокойном сне белые хрустящие от холода простыни. «Кого-то» зовут Ким Кицураги, и он лучший напарник, которого только можно пожелать. Чуткий. Профессиональный. Понимающий.       Звук выстрела наверняка его разбудит, заставит пожертвовать отдыхом и спокойствием — всего лишь ради сладкого вечного сна Гаррье Дюбуа. Гарри — неблагодарная свинья, но не настолько. Ещё Киму придётся в одиночку возиться с расследованием, он справится, но наверняка устанет, и у него не будет сил на то, чтобы провести время с нормальными, хорошими людьми, стирая из памяти жалкого копа. Возможно, он будет чувствовать себя виноватым за смерть Дюбуа. Гарри не хочет доставлять кому бы то ни было ещё больше проблем, особенно Киму, особенно чувство вины, потому что во всём, что происходит, виноват только он и никто другой.       Гарри возвращает табельное в кобуру и откидывается на подушку, сминая её и прикрывая глаза.       Он сделает это когда раскроет дело. Вскроет последнего человека в своей жизни и это принесёт больше счастья в этот мир, чем все расследованные дела Дюбуа вместе взятые, потому что тогда не станет самого отвратительно человека, которого он когда-либо знал.       Он не пьёт все эти дни. И принимает всего один раз — одну-единственную капсулу пиролидона. Это был вторник, Ким уехал отдавать тело в морг, и Гарри позволил разочароваться в себе ещё больше. Лжец. Если бы Ким знал, какой ты на самом деле…       Гарри не хочет никого разочаровывать, эгоистично желая запомниться хоть немного хорошим. Никого, но особенно своего нынешнего напарника. Дюбуа невероятно плохо, у него ломка, по ночам он бессовестно дрочит, закусив вторую руку так, что утром она вся покрыта синяками, кровоподтеками и следами от зубов. Кончить у него никогда не получается, зато под утро он снова сидит с вилье во рту, слезами на щеках, снедаемый отвращением к себе и чувством вины. Бесполезный старый алкоголик. Никчёмный торчок. Жалкий пидор, который представляет секс с напарником. Нежная, наполненная безумной любовью фантазия, где он может касаться Кима и дарить ему что-то такое же прекрасное, как сам Ким, приятное до сжимающихся пальцев, выгибающегося тела и глухих стонов.       Гарри уверен, что если Ким узнает о его фантазиях, то не плюнет ему в лицо исключительно из-за своей порядочности.       В пятницу на перестрелке он почти визжит от счастья, когда ногу прошивает пуля. Бедренная артерия? Если да, то ещё немного — и Смерть. Сладкое небытие. Освобождение. И Ким рядом.       Ким?       Ким!             Крик вырывается из горла хрипом и сгустком крови, увидеть, как все закончилось Гарри не успевает и это единственное, почему он пытается проснуться. Ким. Его Ким…       ДРЕВНИЙ РЕПТИЛЬНЫЙ МОЗГ: С чего ты взял, что он твой, мальчик мой?       ЛИМБИЧЕСКАЯ СИСТЕМА: Он наверняка не успел. Его застрелили. Твоего Кима больше нет, он хороший мальчик и слушает свое тело, он остался в ничто.                                      Гарри просыпается, оттого что захлёбывается слезами, дышать через их поток невозможно, но это и не важно, сейчас ничего не важно. Он падает с кровати, пытаясь встать, и несётся, бежит, идёт, ползёт, опираясь на стену, к соседней комнате, где Ким уже стоит на пороге с банкой обезболивающего — как обычно, собранный и готовый ко всему.       Гаррье сносит его, прижимая к груди. Хаотично гладит по спине, щупает руки, проверяет целостность грудной клетки, задыхаясь, потому что пока не проверит всё, не сможет вдохнуть, потому что Ким — его воздух, и Гарри нужно, чтобы он жил. Всегда. Даже после смерти. Жил и был счастлив. Боже, он так хочет сделать его счастливым…       Ким терпеливо ждёт, понимая что происходит.       Убедившись что напарник не пострадал, Дюбуа без сил оседает на пол. Ему всё равно, даже если его сейчас выгонят или ударят. Живой. Все остальное неважно, вообще никогда не было и не будет важно ничто другое.       Гарри ждёт, что его оттолкнут, но Ким только успокаивающе гладит по голове.       — Пойдёмте в кровать. Я буду в порядке, когда вы проснётесь.       Дюбуа неверяще смотрит в глаза напарника. Сейчас они особенно хорошо просматриваются, нет очков и мешающего заслоняющего их глубину света, только отблеск луны из окна за спиной. Радужка такая тёмная, и тяжело заметить, где она переходит в зрачок, который расширен из-за темноты. Или не только темноты? Ему больно? Ким не принимает — Гарри точно знает. С ним что-то серьёзное?       ВОСПРИЯТИЕ: Он покрыт потом, и его руки трясутся, а под глазами синяки.       ВИЗУАЛЬНЫЙ АНАЛИЗ: Он волнуется. Боится. За тебя. Ты до чёртиков его испугал воплем посреди ночи. Он подрывался даже от твоего тяжёлого дыхания, не то что от крика.       — Правда?       Ким устало улыбается и помогает ему встать, даже не шатаясь.       — Правда, Гарри. Если хотите, я могу спать с Вами.       Выговорить, какое облегчение вызывает у него эта идея, Гарри не может, поэтому просто кивает, но это и не нужно — ответ написан на лице детектива-открывашки. Они ложатся на диван, который болезненно (или одобрительно?) скрипит под весом тел. Стоит закрыть глаза, вдыхая родной запах машинного масла, кожи и сигарет, как Дюбуа проваливается во тьму до утра. Ким все это время лежит рядом и гладит Гарри по медленно седеющим сухим волосам. Ему не спится.       Расследование подходит к концу. В воздухе пахнет мокрой травой, солью и снегом. Снежинки оседают на плаще, который Гарри дал Киму ещё в первый день и следил, чтобы он его не снимал. На улице слишком холодно для того чтобы разгуливать в укороченной куртке с закатанными рукавами, пусть это и выглядит круто.       Гарри обнимает Кима на прощание. В холодную ладонь, обтянутую оранжевой кожей перчатки, ложится брошка, подаренная Леной. Гаррье смущённо улыбается и, как ребенок, прячет руки за спину, не давая её вернуть.       — Это прощальный подарок. Надеюсь, ты будешь иногда смотреть на неё и вспоминать, как круто мы расследовали это дело.       — Да уж, это было Диско, — больше не напарник фыркает, скрывая смех, а затем хмурится, переспрашивая — Прощание?       Ветер внезапно становится пробирающим до костей, снег разъедает стопы через ботинки, будто Дюбуа стоит на нём босой, спина покрывается противным холодным потом страха и вины. Гаррье смотрит в сторону, пряча взгляд. Кивает.       ДРАМА [сложно: успех]       — Ты же в другом участке, вот я и подумал…       Ким облегченно переводит дух.       — Я бы хотел еще поработать с Вами, officer. — ему явно непривычно и некомфортно говорить подобное, он прячет взгляд, чувствуя себя обнаженным, но раз уж Гарри сам не предложил, придется взять контроль в свои руки. — Кажется, я обещал Вам поставить новые диски вместе?       Гарри ошалело кивает, удивлённый, как от его ушей ещё не валит пар — настолько сильно они горят. Кицураги улыбается и немного, но все же открывается ему. Мимолётом Гарри думает, что ради этого стоит жить, но сразу отбрасывает эту мысль. Нужно продумать новый план. И всё равно на душе светло, улыбнуться искренне не составляет труда.       — Конечно, Ким, с радостью!       Дом неприветливый и серый, насквозь пропитанный горечью. Прошлым. Нужно его отмыть и сжечь весь хлам. Где-то за грудиной ленивыми солёными волнами накатывают грусть и гнев, но скалы апатии не дают им затопить сознание. Гарри почти всё равно. Он равнодушно наблюдает за тем, как догорают старые фото с Дорой и газеты о его первых серьёзных делах. Ненужные воспоминания. Если бы Дюбуа мог, то стер себя из памяти всех, с кем когда-либо общался.       «Было бы здорово и вправду просто исчезнуть, будто меня и не было…»       Пламя ласкает озябшие пальцы, обжигая. Боль отвлекает от мыслей, отрезвляя, напоминая, что пока нельзя, что еще остались дела.       Ручка старательно выводит, что еще ему нужно сделать.       1. Раздать все ценное       2. Позаботиться о похоронах.       3. Извиниться перед Жаном.       На третьей строчке рука дрожит, на лист падает капля. Это будет тяжело. Очень тяжело. Пусть Жан его не простит, пусть двинет в челюсть, Гарри только рад будет — знает, что заслужил. Но всё равно, как же больно. Он испоганил жизнь самому близкому другу. Сволочь. Мудак. Ничтожество.       4. Поставить диски с Кимом.       Сердце трепещет от предвкушения радости. Пара часов счастья. Надышаться перед смертью. Успеет. Обязательно успеет. Хотя бы здесь всё не испортит.       Список выходит коротким, он сует смятый лист в карман родного зелёного пиджака. На это уйдет пара недель, может, месяц — не больше. Становится так легко на душе. Скоро всё закончится.       В участке тихо, патрульные уже ушли, дежурные давно кимарят на диванчике. Только в кафетерии закипают чайник и человек, которому нельзя пить кофе. Конечно, потому что с таким скачущим давлением как у него нужно пить водичку с лимончиком, а не кофеино- или теиносодержащую бурду. Гарри стыдно. Жан так сильно беспокоился о том, что друг медленно убивает себя, пытался вытащить, а вместо благодарности его утянули в этот омут и притопили, чтоб наверняка.       «Ему будет легче без меня. Пожалуйста, Вик, выберись из дерьма, в которое я тебя затолкал.»       Дюбуа собирается с мыслями, шагая в кафетерий, как в бездну, чувствуя, как пол уходит из-под ног, оставляя его один на один с олицетворением того, что он натворил. У Жана темные круги под глазами — он плохо спит, если вообще спит. Рубашка ему велика, запястья стали тоньше, вес покидает его, как и желание существовать — Гарри: медленно, но верно, оставляя только костлявую структуру в темной одежде.       У Гаррье чувство, что его, как нашкодившего кота, тыкают в лужу, приговаривая: «Смотри что ты сделал, смотри что ты сделал, это ты, ты!»       Подходить страшно, дышать страшно, язык примёрз к нёбу, Гарри с силой его отдирает, и это так больно, будто он оторвал кусок. Во рту вкус крови.        — Прости.       Слишком тихо, мессир, слишком сухо. Этого недостаточно.       Жан удивлённо и устало, Боже, как же устало, смотрит на Дюбуа, отставляя в сторону кружку с крепким чёрным чаем — почему-то Гарри помнит, что в нем нет ни ложки сахара, и на вкус это абсолютно отвратительно.       — За что?       Рваный выдох.       — За всё, — Гарри говорит быстро, не давая себе передышек, — я понимаю, что за всё, что я сделал, нельзя простить, я хочу сказать, что мне очень жаль, что ты не заслужил всего этого, что ты отличный напарник и самый лучший друг, которого только можно пожелать, наверно, я уже сотни тысяч раз просил у тебя прощения и говорил, что это не повторится, но, клянусь, это последний раз.       Воздух заканчивается. Жгучий стыд и вина поднимаются из желудка желчью, обжигая горло. Хочется согнуться и выблевать себя из этого тела. Но он стоит прямо, ожидая… Чего-то.       Жан смеётся, опираясь на столешницу. В его тусклых голубых глазах печаль и обречённость. Он проходит мимо, хлопая Гарри по плечу.       — Постарайся не напиться сегодня, я хочу поспать.       Когда за спиной хлопает дверь, по щекам даже не катятся слёзы, но на душе будто сдох особенно крупный фазмид.       Накатывает острое чувство дежавю.       Кружка с холодным чаем так и остаётся на столе.        Гаррье ёжится, в последнее время ему всё время холодно — примерно всю последнюю жизнь. Если «ад», который он заслужил, можно назвать жизнью. Дора больше не бросает его три ночи из семи, теперь кошмары балуют его разнообразием, повторяется лишь одно — Ким.       Киму стреляют в затылок, потому что Гарри не нашел табельное, потому что он не успевает предупредить, потому что не может закрыть собой, потому что он, блядь, Гаррье Дюбуа, и он всегда лажает!       Ким убивает его, морщась от омерзения, Гарри успевает увидеть, как брезгливо он оттирает с себя его кровь, будто Гарри переносит Тзараат.       Ким с презрением поднимает бровь на признание Гарри, говорит «педик» и уходит, не оглядываясь назад, оставляя его в луже Серости, которая затягивает в не-смерть, где он будет вечно вариться в ненависти.       — Подайте, пожалуйста, ключ на восемь, детектив.       От радости Гарри будто светится изнутри, разглядывая, как Ким возится с малышкой Купри, как ладони — Святые Невинности! — без перчаток скользят по стальным бокам, будто поглаживая девичьи бёдра. Дюбуа слышит, как приятно Кинеме, как довольно урчит её мотор, как восторженно искрится зажигание. Идиллия. Они чудесная счастливая пара: механик и его ласточка.       КОНЦЕПТУАЛИЗАЦИЯ [неясно: успех]       Перед твоим внутренним взором встаёт Кицураги в полном облачении пилота, малышка Кинема — больше не мотокарета, она гордый аэростат, возвышающийся за спиной твоего напарника.       — Знаешь, Ким, — Кицураги всё ещё возится под каретой, но ты знаешь, что тебя слышат, — иногда мне кажется, что тебе не хватает крыльев.       Из-под кареты слышится тихое фырканье. Сдерживаемый смех?       — Вы как всегда правы, лейтенант, — голос Кима слышно хорошо, он странно искажается из-за препятствий и расстояния, делая его более хриплым, дрожащим, — до того, как поступить в РГМ, я хотел стать пилотом, но из-за дальнозоркости в небо мне дорога заказана.       В голосе не слышно ни горечи, ни сожалений, но вопрос всё равно вырывается:       — Не жалеешь?       — Нет, Гарри, — выдох, Ким отталкивается руками и вылезает из-под Купри, — ведь если бы я не пошёл в РГМ, то не встретил бы Вас.       Гарри думает, что эта странная интонация с намёком ему послышалась.       Сам он тоже проходится по синей дверце пальцами, благодаря за эти несколько часов, проведённые с Кимом, за возможность увидеть его чуть более расслабленным, домашним, открытым, за испещрённые мелкими шрамами и ветвями вен обнажённые ладони с тонкими пальцами, которым хочется посвящать стихи и целовать целовать целовать.       — Спасибо, что позвал, — щёки пылают, как и взгляд серо-зелёных глаз, направленный на напарника. Гаррье искрится радостью, и только на самом дне океана души плещется печаль.       Ким тоже улыбается, не скрываясь и не прячась, позволяя заметить очаровательные ямочки на щеках, совсем маленькие: шаг назад — и уже и не видно.       — Я тоже рад был провести с Вами время, детектив — лейтенант протирает очки подолом майки, хотя они абсолютно чистые…       ЭМПАТИЯ [средне: успех]: Наш мальчик смущён.       …и говорит, смотря прямо в глаза:       — Надеюсь, мы ещё не раз так соберёмся.       Сердце трепещет, пропускает удар и останавливается на мгновение.       СУМРАК: Скоро тебя не будет. Совсем. Нигде и никогда. Ты больше не проведёшь с ним и мгновения.       ДРАМА [легендарно: успех]       Ты улыбаешься искренне, радостно.       — Конечно, Ким, обязательно соберёмся.       И только тебе известно, что это ложь.

***

       На бледном лице играют желваки, руки, обтянутые огненно-рыжей кожей перчаток, сжимаются в кулаки, сминая ни в чём неповинный лист, а из глубин грудной клетки рвется рык, скрывающий вой. Гарри определенно умеет удивлять, и не всегда это приятно.       — Жан! — это впервые, когда он называет кого-то из сорок первого по имени, но сейчас ему откровенно плевать на субординацию. — Бери Жюдит, если поторопимся, можем успеть.       Они должны успеть. Должны или… Что будет, если они не успеют, Ким себе думать запрещает. Успеют и никак иначе.       Когда три фигуры покидают участок, скомканный лист остаётся валяться, забытый на полу. На нём почти ровным почерком выведено: «В этом никто не виноват. Простите за всё.»       Смерть не пугает — наоборот, ощущается как избавление. Падение в сладкую тёмную глубину вод ничто. Холодный металл касается губ, Гарри закрывает глаза, представляя поцелуй — глупо, но так приятно. Это было бы прекрасно, умереть, чувствуя щемящую нежность в груди. Он точно всё успел? Руки дрожат. Шум мотора мотокареты не помогает сосредоточится, палец уже во второй раз промахивается мимо курка. Кто-то ломится в дверь. Звонок не работал никогда — по крайней мере, Гаррье не помнит, чтобы он слышал трель хоть раз. Стук становится настойчивее. Хочется хохотать. — Дома никого нет! — Гарри впихивает пистолет в рот, смеётся, и по лицу катятся горячие слёзы, но не то что бы ему не плевать. Дома никого нет. Нет никого дома. Никого дома нет. Дверь падает на пол, а на Гарри — Жан, который отшвыривает его вилье в сторону и бьёт, разбивая нос, ещё раз и ещё. Молча. Потом рывком поднимает с пола за лацканы пиджака и обнимает, прижимаясь к груди, его плечи трясутся, и Гарри чувствует себя последней сволочью. Где-то сбоку устраивается Жюдит. Ким стоит, опершись плечом о дверной косяк, и смотрит сквозь стёкла очков, хотя всё равно ни черта не видно — из-за волнения перед глазами всё плывет. Руки чешутся последовать примеру Викмара и выбить из Харрье всё дерьмо, чтобы он даже думать больше не смел о таком.       Но Ким держит себя в руках. По крайней мере, пока эти трое не наваливаются на него сверху, обнимая, не оставляя выбора. Гарри ухитряется обвить всех одной рукой, второй — зажимая нос, чтобы не залить всё вокруг кровью. Ким думает: можно было бы заметить, что стоило сначала обработать Дюбуа, что они коллеги, а это нарушение субординации — но под шквалом семейного тепла сдаётся. Левая ладонь покоится на плече Жюдит, а правой удаётся дотянуться до Харрье, устроив локоть на спине Викмара.       Всё происходит слишком быстро, день сливается в какофонию ощущений: вилье во рту, жжение от удара, хруст переносицы, цветочный аромат духов Мино, неожиданно мягкие руки Жана на спине, знакомый привкус «Астры», проводы уходящего дня и короткий поцелуй в щеку от Жюди. Сумерки насыщенно-фиолетовые, прямо как синяк на скуле и кружка, из которой Ким пьёт кофе. Гарри до истеричного смеха страшно, потому что отвести взгляд от напарника сейчас невозможно, в голове бьётся панически-трусливая мысль считать его, открыть, но Гарри сейчас не может понять даже себя. Роняет лицо в ладони, позволяя себе расслабиться и всё же хрипло рассмеяться — но это даже не десятая часть той истерики, что накопилась в нём за последнюю жизнь.       Если бы Ким знал, что ты чувствуешь, стал бы тебя спасать? Проронил ли хотя бы слезинку или только брезгливо отвернулся, вытирая руки?       СУМРАК: Осознание того, что ты заставил его плакать, водопадом вины рушится на плечи, ломая под собой кости. Слышится вой. Возможно, его издаёшь ты. Что ему делать? Извиниться? Даже от мысли о жалком «прости» становится тошно, твои извинения такие же ничтожные, как и ты. Снова вой, боже, заткнись, заткнись, заткнись!       На пальцы, сжимающие волосы, ложится рука, мягко их поглаживая, будто прося перестать делать себе больно.       — Прости… — почти сразу Гаррье понимает, что он произнёс, и вцепляется в волосы с новой силой, по щекам катятся обжигающе холодные слёзы, а из горла снова вырывается вой.       Вздох. Шуршит ткань брюк, стучат об пол каблуки высоких ботинок. Ким садится рядом, гладит по щеке и просит посмотреть на него. Кто Гарри такой, чтобы перечить? — Почему, Гарри? — омуты его чёрных глаз тёплые, в них нельзя утонуть, потому что, когда они смотрят на него, хочется жить. Гарри замечает разводы на очках, растрёпанные волосы. — Я так виноват перед всеми вами, я… — кажется, потоком слёз можно захлебнуться. Гарри тянется вытереть льющие из разбитого носа сопли с кровью рукавом, чувствуя себя особенно ничтожным. Ким достаёт из заднего кармана платок, бережно стирая следы непрекращающейся истерики, и от этого только хуже, потому что у Гарри никогда не было чёртового платка. — Я не знаю, что мне делать, Ким, не знаю, как мне жить, чтобы не портить жизнь вам, — он сжимает свои плечи, срываясь на хриплый шепот — Я так боюсь сломать тебя. Ким молчит. Недолго. Почти сразу прижимает Гарри к своей груди. Крепко и близко, можно почувствовать каждую ноту запаха исходящей от шеи мелодии: кедр, машинное масло, акриловая краска и еле слышный за остальными голосами запах тела. Длинные пальцы зарываются в отросшие каштановые патлы, голос доносится будто из-под толщи солёной воды: — Когда нашёл записку, я был в ярости, — Гарри вжимает голову в плечи, кивая — мол, да, заслужил, будто Ким может его ударит, но Ким — На себя. За то, что не заметил, и представил, как… Он сглатывает. — Представил, что было бы, если бы мы не успели. — Хватка на плечах становится крепче, грудная клетка поднимается часто, пытаясь удержать бушующие внутри эмоции. Ким смотрит-смотрит-смотрит в серо-зеленые глаза, ища там что-то: — Не смейте умирать, слышите? Не смейте оставлять меня.       ЭМПАТИЯ: Ты знаешь, как тяжело ему дается любое выражение эмоций, как много для него значат эти слова. И как много они значат для тебя.       Стук. Это стёкла очков встретились с пуговицей рубашки на груди. Ким упирается лбом, ёжится, пытаясь спрятаться от этого «если бы». Обманчиво изящные на вид мужские руки сжимают плечи Гаррье до фиолетовых, как сумерки над Джемроком и кружка, об которую недавно грели руки, синяков, но сейчас это не имеет значения.       Сейчас им просто нужно поспать.