Братья

      — Я всю жизнь мечтал о братьях, — говорит он, и есть в этом какая-то легкость, словно бездонную пропасть за этими словами вдруг озаряет мерцающий электрический огонек.       — Я всю жизнь мечтал о братьях, — говорит он, потому что пусть даже они встретились всего мгновения назад, кажется, будто они знали друг друга всю свою жизнь.       И это так и есть в определенном смысле.       Даже при всей неправильности разрозненной мультивселенной, несущей собой хаос и разрушения, в этом есть что-то правильное.       И это — это ощущается, как семья, как лимонно-желтый солнечный свет, несмотря на уродливую тень Статуи Свободы, и на темные облака на ночном небе, и на засасывающую тьму, заполнившую его дни с тех пор, как Гвен…       С тех пор, как…       Эта мысль всегда вводит его в ступор. Это ось вращения его мира. Точка воспламенения, катализатор, срыв.       Я стал жестоким. Без тормозов.       Я перестал сдерживать удары.       Это забавно. То, как ломаются хрупкие кости. Как бурлит, выплескиваясь, черная кровь. Как пустеют глаза, но в конечном итоге это не имеет значения, нет. Они преступники. Худшие из худших. Ты только оказываешь городу услугу. Делаешь его безопаснее. Чем меньше угроз, тем меньше смертей среди горожан.       Милосердие порождает врагов, а враги возвращаются. Враги подвергают жизни людей опасности. Враги находят тех, кого он любит, и используют их против него.       И если его враги не испытывают угрызений совести, так почему должен он?       Несмотря на все свои усилия, он не может полностью это принять. Это словно оголенное лезвие стеклянного кинжала, что ранит в обе стороны. Ему не удалось уберечь Гвен, но он скорее сам себе вырежет легкие, чем позволит подобному случиться снова.       Однако нельзя изменить то, что уже случилось. И каждое утро трупные глазницы смотрят на него из зеркала обвиняющим взглядом.       Он знает, что с ним что-то не так. Где-то оборвалась одна из нитей, отчего все распускается, выходит из-под контроля, и, честно говоря, это выглядит жалко, он жалок. Все это не должно было так сильно на него повлиять. Не должно было сделать с ним это, но…       Но он неплохо умеет ухмыляться, глядя на свои зияющие раны, и отмахиваться от боли. Иногда он даже верит, что с ним все в порядке. Он шутит, улыбается. Но в этом всегда чувствуется надрыв и странное легкомыслие, которое могло бы быть милым, если бы не то, что грозило прорваться сквозь лопающиеся от натяжения нити, разрываемые его же руками.       Однако что-то произошло, когда атомы в его теле начали перегруппировываться. Когда мир наклонился, завертелся и изменил свою конфигурацию прямо под его ногами, когда все чувства вышли из строя, и каждая молекула стала ощущаться не совсем правильно. Несоответствие стен, улицы, даже неба. Совсем другие кирпичные стены.       Что-то произошло, когда он прошел сквозь магический портал к двум напуганным подросткам, отчаянно желавшим помочь своему другу. Что-то произошло, когда он нашел себя, другие версии себя, и увидел знакомые следы пережитой боли под разными углами на обманчиво непохожих лицах.       — Не говори, что знаешь, каково мне, — выплюнул младший Питер, окровавленный, избитый и измученный скорбью.       У них могут быть разные лица, но душа у них одна.       Рана этого Питера совсем свежая — едва нанесенная, она истекает кровью. Подобные раны гниют глубоко под кожей и покрывают сердце толстой коркой — сложно заметить, когда это происходит с тобой.       Но когда ты видишь это в ком-то другом, даже самые первые признаки…       Питер не хочет, чтобы этот парень превратился в него.       Он балансирует на грани. В карих глазах, словно отраженных в зеркале, мечутся тени, и Питер до боли желает оттащить его от края этой бездны.       Он старается изо всех сил. Вместе с его старшей версией они пытаются дотянуться до него, предупредить, вдохновить быть лучше, чем они.       И это удивительно в каком-то радостном, но душераздирающем смысле, потому что в младшем Человеке-Пауке все еще сияет свет. Несмотря на то что его тетя Мэй была убита менее суток назад, он подавляет свой порыв отомстить, ради того чтобы сделать то, чего хотела бы она.       И если чистота этого ребенка возвращает жизнь в его ноющие конечности, то сострадание в глазах старшего Питера почти ломает его.       Они в самой гуще событий, все старые злодеи вернулись, чтобы навредить им и этому миру, но старший Питер смотрит на него своими льдисто-голубыми глазами с невероятным теплом и видит гораздо больше, чем позволительно видеть. Он спрашивает, ждет ли Питера дома кто-то особенный, словно бы у таких людей, как они, вообще есть подобная возможность.       Однако оказывается, что такая возможность действительно есть у Питеров Один и Два. Для него это одновременно и утешение, и сродни удару в лицо. По крайней мере, хоть какая-то версия него может найти и уберечь свою вторую половинку. Он лишь хотел бы, чтобы он тоже мог разделить с ними это счастье.       Это странно, но чем дольше он находится рядом со старшим Питером, тем сильнее он верит, что… возможно… он мог бы. Однажды.       Питер Два бросает вызов его самоуничижению, но не смеется над ним. Произносит слова, которые он, сам того не зная, жаждал услышать. Повторяет их, даже если это нелепо и они стоят на пороге важнейшего сражения, но, тем не менее, по какой-то причине этому другому Питеру важно, чтобы он был добр к себе.       — Я всю жизнь мечтал о братьях, — говорит он, и пусть они вот-вот начнут сражаться с мутировавшими и механизированными противниками в резко отличающейся вселенной, но никогда прежде он не чувствовал себя настолько естественно, нормально или правильно. Подшучивать друг над другом, чувствовать себя в нужном месте, становиться с ними чем-то большим.       Командой. Семьей.       Они буквально помогают друг другу побороть своих демонов, воскресшие призраки прошлого и старые ошибки, приобретая шанс сделать это иначе, протянуть руку помощи там, где прежде были лишь кровь и ужасающие последние слова.       Оно берет свое, это желание помочь любой ценой. Которое часто влечет за собой потери. Ему кажется, что он уже забыл, как сдерживать свои удары, но вместе с другими двумя ему легко вернуться к прежней схеме боя. Он словно бы натягивает некоторые оборванные нити и возвращает часть набивки на место.       Ощущается здорово.       Однако все рискует порваться окончательно, когда Эмджей падает.       Каждая ниточка, которую, как ему казалось, он натянул вновь, лопается в один момент. Он видит, как Питер из этой вселенной отчаянно тянется за падающей фигурой, видит, как Зеленый Гоблин врезается в него и крадет его единственный шанс поймать ее. Питер срывается еще до того, как осознает, что происходит, потому что он видел конец этой истории, и он освободит здешнего Питера от этой боли, даже если это последнее, что он сделает в своей жизни.       Игроки сменились, но это все тот же кошмар, что преследует его каждую ночь. Все тот же всеобъемлющий ужас, ломающий ребра, все то же парализующее отчаяние, все та же паника, что блокирует разум, кричащий нет нет нет, только не снова, не в этот раз. Я не позволю этому случиться снова, не позволю, не…       И — о чудо — он на земле, с девушкой на руках, и ее глаза полны шока и ужаса, облегчения и жизни.       — Ты в порядке? — спрашивает он. А в его мозгу словно царапается пластинка, потому что этот момент всегда оканчивается тишиной, скорбью и дымом из сажи, и он не может до конца осознать тот факт, что ее грудь продолжает подниматься и опускаться с каждым вздохом.       Она не его девушка — не Гвен — но в каком-то крохотном смысле, это будто бы так и есть.       Словно какая-то малая часть нее вернулась, чтобы обеспокоенно взглянуть на него глазами Эмджей и спросить, в порядке ли он.       Глаза жжет, щеки сводит, а в горле комом встают все слова, которые он мог бы сказать, но он просто кивает, коротко и дергано, уверяя Эмджей, что с ним все нормально.       Впервые за долгое время это даже не является ложью.       Это желанный глоток свежего воздуха спустя недели, месяцы, годы мучений в соленой воде и горечи, и он цепляется за ясность. Исцеление всегда болезненно — он хорошо это знает, пройдя сквозь немало ранений за все эти годы. Это хорошая боль, и она возрождает что-то глубоко внутри него.       Он не хочет вновь падать во тьму.       И не хочет такой судьбы этому Питеру.       Он видит, как они сражаются: Питер Один и Зеленый Гоблин. Внизу, на незаконченном щите, который с грохотом наполовину съехал в Нью-Йоркскую бухту. Лицо Озборна кривится в злобном ликовании, и прибрежный ветер доносит до Питера Три его насмешки. Как и ответы на них.       Просто хочу сам тебя убить.       Парень не сдерживает своей силы.       Ярость и боль пронизывают тело младшего Питера железным напряжением. Даже издалека Питер чувствует этот яд, иссушающий вены его двойника — он близко знаком с этой обжигающей жаждой отмщения.       Он обменивается взглядом с другим Питером, появившимся рядом.       Они оба знают, кто должен идти.       Кивок друг другу — и Питер Два срывается туда на паутине, чтобы вмешаться, в то время как Питер Три бросается за последним лекарством.       Он сам едва только вырвался из собственной темноты, выцарапал себе путь при немалой помощи других и вмешательстве мультивселенной — он не в том положении, чтобы тянуть кого-то другого прочь от бездны. И если кто и мог достучаться сейчас до пацана, убедить его отказаться от разжигаемой горем ярости, то это Питер с невероятно теплыми глазами и полным сочувствия лицом.       Питер Три привык быть тем, кто вступает в бой, бросаясь на амбразуры, но он доверяет своей старшей версии. Эта битва важна Питеру Два не меньше, чем Питеру Один. Злодей пришел из его вселенной, желая разрушить заодно и эту.       Они оба помогли ему намного больше, чем они когда-либо это осознают — и он тоже постарается помочь им всем чем может.       Он возвращается, бросая лекарство младшему Питеру. Бросает даже прежде, чем успевает заново оценить обстановку, потому что он успел заглянуть в сердце парня и знает, что тот сделает правильный выбор. Даря врагам второй шанс и настаивая на этом даже после своей невосполнимой потери, он уже дважды доказал, что он лучше Питера.       И Питер Один не разочаровывает. Он исцеляет убийцу своей тетушки — нити натягиваются, но не рвутся. Хоть Питер и не видел всего, он знает, что парень заплатил за это свою цену. Но это цена, которая окупается, потому что в этих карих глазах есть целостность, в то время как в точно таких же глазах Питера она раскололась долгое время назад.       Он прыгает-летит-бежит к остальным, и его тревога обостряется при виде раны Питера Два. Тот улыбается и отмахивается — не первый раз проткнули, говорит он, будто к такому можно приобрести иммунитет. Но, похоже, это не смертельно, так что Питер помогает ему подняться на ноги.       Когда они все вместе обнимаются, над новым горизонтом поднимается солнце, и Питер ощущает его тепло глубоко внутри.       Когда небо прорезает лиловым и серебряным, он знает, что их время в этой вселенной уже на исходе.       Когда золотистый свет забирает его, и его суть исчезает из этого измерения, он улыбается без сожалений.       «Я всю жизнь мечтал о братьях», — сказал он, но, пожалуй, точнее будет сказать, что он всегда в них нуждался.