lowlife

      Удар. Тьма.       Скрежет колодок.       Какая-то сила отрывает меня от пола.       И вдруг — ни звука. Зависаю в пустоте. Никогда не чувствовала себя более беззащитной. До меня доносится голос. Знакомый и нежный, голос из очень далёких воспоминаний, из сновидений. Голос мамы. Очень тихие, едва уловимые слова. Где я? Мама…       Голос растворяется во тьме, и тишину разрывает дикий, осатанелый ор.       В нос бьёт вонь.       Пытаюсь встать, но не могу пошевелиться.       Что-то выкрикиваю. Жуткий гомон закладывает уши, и мой собственный голос куда-то проваливается. Кричу ещё раз. Кричу не переставая. Не слыша себя. Я словно под водой. Меня сдавливает со всех сторон.       Помоги мне.       Помоги мне!       — Аликс!       Имя выхватывает меня из пелены, и я мгновенно всё вспоминаю: побег, поезд, крушение… Почему-то выкрикиваю его имя. Я знаю, что он рядом, что он поможет.       — Сейчас, потерпи.       Мои лёгкие вдруг наполняются воздухом. Я свободна. Я могу двигаться. Но мне страшно, и я прячусь в темноте — только бы монстры не съели. Они орут, клацают челюстями, брызжут слюной. Они не виноваты в том, кем стали. Но мне всё равно. Мне страшно. Мне очень страшно.       Гордон выбивает окно.       — Аликс, выбирайся!       Я не смотрю на него. Я хочу спрятаться. Отстань от меня. Кругом монстры, их слишком много. Ты не защитишь меня. Они здесь из-за тебя. Я здесь из-за тебя. И мама умерла по твоей вине.       — Давай, Аликс, скорее!       Он хватает меня за локоть и подтаскивает к проёму. Я поддаюсь. Почему я чувствую себя слабой рядом с ним?       Прыгаю вниз.       На краю зрения мелькают острыми точками языки пламени.       Отхожу от вагона. Ор не отпускает меня. Монстры погонятся за мной, настигнут. Как в кошмарах. В тех воспоминаниях, которые я стараюсь затолкать как можно глубже и похоронить; время от времени образы вновь раскрываются, и в глазах рябит от мерцающего света, кровь то чёрная, то ярко-красная; от воплей волосы встают дыбом; я обливаюсь ледяным потом при виде горбатых, хромых теней, от которых несёт гнилью. И там, в этих образах, — мать. И человек, спасший меня. Нет, не отец. Кто-то другой. Не помню. В памяти маленького ребёнка что-то сохраняется с избыточной отчётливостью, а что-то не сохраняется вовсе.       Сажусь на какой-то выступ.       Всё затихло.       Потрескивает огонь. Пыльно.       Пытаюсь выровнять дыхание. Тошнит. Чуть не падаю в обморок, как рядом оказывается Гордон.       — Ты как?       Я хочу, чтобы он прикоснулся ко мне.       — Всё в порядке. — Голос дрожит. — Не думала, что всё так обернётся. Теперь мы в одной лодке с жителями. Пешком. К вокзалу.       Гордон кивнул.       Его лицо — маска. Он совсем не переживает за меня; ему плевать на других. В Цитадели он ни разу не выдал ни волнения, ни гнева. Иногда я боюсь Гордона. Он маньяк. Его глаза — острые, неживые.       Он поправляет очки и встаёт на ноги. Осматривается.       — Чёрт возьми, где мы?       Проглатываю застрявший в горле ком. Становится легче дышать. Поднимаюсь. Вернулось чувство опоры, земли. От шока всё ещё колотится сердце. В целом — нормально.       — Не знаю. — Губы дрожат, говорю с трудом. — Мы выехали за пределы Цитадели, в любом случае. Мы где-то… Где-то под землёй…       Справа от нас узкий проход между заградительной установкой и бетонной стеной. Красное пламя мягко отражается в инопланетном металле.       Мы выбрались в дорожный тоннель.       Холодный свет ламп, всполохи огня. Разбитые машины, изъеденные ржавчиной. Грузовики со спущенными колёсами словно звери в спячке, а грязные фары — закрытые глаза. Характерный механический треск — почему-то до сих пор работает камера наблюдения, мигая красной точкой и вспыхивая белым пятном. «Обнаружены нарушители».       Стены давят. Удушливый, ядовитый воздух. Пыль скрипит на зубах.       В глубине тоннеля что-то рычит.       У Гордона из оружия только гравипушка.       У меня — последняя обойма.       Отгоняю мысли, что мы в полной заднице. Погребённые под толщей земли и железобетона, почти безоружные. Думаю, было бы куда лучше, разбейся мы в этом чёртовом поезде. Вспоминаю про украденные данные Альянса. Нахер его. Нахер Сопротивление. Я устала. Я эгоистка, и что с того? Сколько я выбиралась из заварушек, и хоть бы сейчас всё прошло гладко: мы с Гордоном покинули Цитадель, выехали за пределы города, добрались до «Белой Рощи». Но поезд почему-то сошёл с рельс. И мы — в заднице. Справедливо… Наверное, я слишком много хочу. И невидимый режиссёр, манипулируя деталями, вовсю потешается над нами, слепыми и наивными дурачками.       Снова в памяти возникает лицо человека. Морщинистое. Побитое. В крови. Блестят глаза. Он спас меня в «Чёрной Мезе». Это лицо мгновенно меняется на лицо отца, и ребёнок вдруг начинает плакать, неосознанно пряча жуткие образы в дальний угол тёмного чулана, чтобы чудища остались там и никогда не показывались на свет. Хватит. Я в шаге от психоза. Чудища хохочут и растут тенями вокруг огня.       К нам ковыляют зомби.       Тела почти высохли, тряпьё болтается на них, как на пугале.       Гордон швыряет в тварей шины, дверцы.       Стараюсь не тратить патроны понапрасну.       Находим коридор, ведущий в темноту. Фонарик на защитном костюме еле прорезает слои тьмы, высекая обрывки стен, пола.       Веет холодом.       Добрались до поста охраны. Запитали щиток — включился свет. В арсенале лежали дробовик и пистолет, и ещё несколько обойм.       За пределами поста темно, хоть глаза выколи. Отражение в мутном стекле подрагивает, расплывается. Всё труднее справиться с паникой, собраться.       Второго фонаря нет. Решаем, что Гордон будет светить, я — стрелять.       Неплохой вариант, важно экономить патроны.       Меня не отпускает ужас перед погружённым во тьму тоннелем.       Мерцают образы. Жуткие крики, вопли — из самого сердца тьмы. Искрятся лампы, словно подтрунивая над моим бессилием. Кто-то проносит меня сквозь мрачную завесу, приговаривая, что вот-вот мы встретимся с моим отцом, но страх столь велик, что вытесняет все мысли.       Гордон выбил входную дверь.       Из проёма потянуло гнилью.       Прошлое возвращалось, парализуя, заставляя пристальнее вглядываться именно в те пласты памяти, которые моё сознание когда-то решило бросить на произвол, лишь бы кошмары, обитавшие там, не затопили меня. Но стоило оказаться в полной темноте, как отторгнутые чувства тотчас заявляли о себе. «Чёрная Меза». Причина, почему я стала такой, какая я есть.       Из темноты доносится мамин голос.       Я плохо помню её лицо. Только тёплое ощущение близости. Неуловимые и потому невоплощённые в конкретном облике эмоции легко смешиваются с чужеродными элементами, из-за чего за пределами той темноты, которую я никак не могу преодолеть, мне неизменно грезится мама. Она — внутри ужаса, на его последней границе.       И когда идёшь во тьме, она кажется бесконечной. У неё попросту нет пространства. Она нигде. Она совершенно пуста. Кажется, следующий шаг станет шагом в пропасть.       Тихо.       Луч фонаря рассеивается в потёмках, как дым. Мы идём вслепую, вслушиваясь в каждый шорох.       Без толку надеяться на хороший исход. Мы не выберемся отсюда. Ни черта не видно; впереди, возможно, завал. Мы заперты, замурованы здесь, где время замерло и окаменело. Машины, разметка на дороге, всякий хлам, напоминающий о довоенной жизни, столь же туманной для меня, как образ мамы, что таится в сердцевине всего самого ужасного и отвратительного, что укоренилось в моей душе. Или из чего моя душа взросла. Из крови, мольбы, смертей.       Тишину вдруг прерывает шум.       Я узнаю стрекот муравьиных львов.       По телу струится пот.       Гордон направляет свет в сторону звука.       В мутноватом пятне мечутся тени дерущихся зомби и муравьиных львов.       Мы прячемся за ближайшей машиной.       Гордон выключает фонарь.       — Подождём, — сказал Гордон. — Кого прикончат первым…       Я вслушиваюсь в шум драки.       Гулко раздаются удары под сводами тоннеля.       Вдруг схватка прекращается. Рычат зомби.       Гордон направляет на монстров луч. Я вскидываю дробовик.       Костлявые тени ковыляют к нам.       Я отправляю бедолаг на тот свет.       Сердце бешено стучит. Стараюсь держать дыхание ровным. Не хочу, чтобы мою тревогу заметил Гордон.       И зачем об этом беспокоиться? Он не сочувствует, не проявляет эмоций, он кажется иногда ходячей куклой с неизменным выражением лица. Утомлённым и печальным. Гордон прошёл в «Мезе» сквозь ад. Папа говорил, если бы не Гордон, всё было бы намного хуже.       Куда хуже!       Ловлю себя на мысли, что давно уже хочу пробить эту оболочку хладнокровия и раздавить наконец ту трусливую душонку, которая и была виновата в том, что моя мама погибла. Что разразилась война, а людей превратили в рабов. Гордон не герой Сопротивления. Он герой своей собственной истории, в которой я и все остальные люди не более чем массовка.       Нет, я вижу эту маску лишь потому, что пытаюсь оправдать его бесстрастность. Мне хочется разбить её не за тем, чтобы обличить, но чтобы почувствовать тепло другого человека.       Злоба — признак слабости и страха.       Мне очень страшно.       Пока удаётся сохранять невозмутимый вид, но Гордон, кажется, давно заметил, как меня трясёт.       Какие-то звуки — далёкие и близкие — наполняют тьму, и меня затягивает водоворот кошмаров; граница между сном и явью рассыпается. Монстры есть монстры. Что настоящие, что воображаемые. «Чёрная Меза» не оставила места, где можно спрятаться. Где я могла бы пофантазировать, но фантазии всегда приводят к потаённым мыслям, к вытесненным впечатлениям. Душа ребёнка очень податлива. Ужас слепил из меня причудливую фигуру. Страх неявный, аморфный и притом очень сильный, пробирающий до мурашек.       Я довольно много думаю о смерти.       Никак не привыкну к тому, как много её в моей жизни.       В краю, откуда не возвращаются, — моё сердце, моя душа.       Папа любит меня, но воспитал дочь бойцом, и мама превратилась в обрамлённый позолотой образ. Неприкасаемая и недостижимая. Идеальная. Я завидую отцу — он запомнил маму, ему было что хранить, помимо разрозненных чувств и слов, что парили в морозной тьме, среди кровавых вспышек и криков столь душераздирающих, что я боюсь спать.       Закроешь глаза — видишь коридоры «Мезы». Слепит солнце. Запах горючего и сожжённой плоти. Яркие детали. Вонзаются в мозг, как гвозди.       Чей-то голос:       — Я отведу тебя к отцу.       Кто же это был?       Снова — тьма.       Кромешная. Ледяная.       Фонарик Гордона выхватывает лишь маленькие кусочки пространства.       Машины.       Разбитые колонны.       Зомби. Муравьиные львы.       Пробираемся медленно. То и дело нужно подрубать щитки, чтобы отпереть электрозамки. Удивительно, что сеть работает.       Глубоко под землёй, где не слышно ни звука.       Разве что — хор голосов. Не говорят — поют. Читают молитву. На языке, которого я не знаю, но почему-то понимаю. Смысл слов будто впитывается в меня, как влага, непосредственно сливаясь с разумом. Мягкий свет. Последний раз я видела небо перед взрывом. Башни в пустоте. Но портал рассеялся, и доли секунды глаза наблюдали отблеск заходящего солнца. Хлопок. И — мистический распев, странное ощущение покоя. Словно заглянула под покров своей жизни. Моя судьба расписана наперёд. Хор заполняет душу.       Больше я не видела небо.       Только багряное зарево у подножья Цитадели.       Пепел как снег.       Дрожу от холода. У Гордона-то костюм. Наверняка в нём тепло. Идеальная броня. Холод неотступно следует за мной с детства. Согреться у костра или радиатора, чтобы потом снова мёрзнуть. Без разницы, какая температура вокруг. Студёное жало глубоко сидит в сердце. Даже отец, его любовь и забота, его не растопит.       Это другая любовь,       другая забота,       не та, о которой тосковала маленькая девочка.       Я мертва.       Но чувствую себя живой.       Я лишь клубок нервов и плоти. Не человек — призрак. Подаю издалека сигналы. Глухо.       Музей прошлого.       Жизни, которую хорошо знает Гордон, а я не знаю вообще.       Время тратили ни на что.       Заводили отношения. Занимались любовью. Строили семьи. Разводились. И кто-то вновь находил любовь. Выплачивали кредиты. Работали. Ростили детей. Мечтали о хорошей жизни. Той, что блистала в рекламе. Цветастый глянец утопии. Будущее открыто. Нет значения, кто ты.       Ты живёшь.       Но дорога завалена ржавеющими тачками и засохшими трупами.       Где-то под землёй.       Ужас по ту сторону рождения. Не так страшно умереть, как стать одной из тварей, что чёрт знает столько лет слоняется по уровням подземной парковки. Во тьме — мама. Сладкий голос. Не ведёт, а запутывает. Не знаю, кому доверять. Опять кошмары. Прошибает холодный пот, и я стараюсь не показывать Гордону волнение. Хочу, чтобы он обнял меня. Хочу, чтобы он умер. Его не смерть не вернёт маму. Её голос — приманка. И если направлюсь к нему, отринув страхи, то попаду в ловушку. У жутких вещей сладкие речи. Как в сказках, которые на ночь читал отец. Изредка.       Я никогда не жаловалась. Никогда не плакала. Ожесточённость укоренилась в моей душе, что любые проявления жалости тут же принимаю за дефект, ошибку в том идеальном образе человека, который постепенно выстроился в сознании.       Я ошибка.       Я целиком, моё тело, моё существо — рана, пустота, неисцелимая травма, патологический очаг.       Помоги мне, Гордон.       Идём со мной сквозь огонь,       сквозь тьму,       дальше — в гущу смрада и гнили,       потому что другого пути нет,       потому что мы оказались тут по указке чьей-то воли,       мы не контролируем себя,       и пусть кажется наоборот,       мы ведóмы.       Гордон знает.       В мерцающем свете его лицо сероватого оттенка, безжизненное, сухое. Лишь блестят глаза. Постоянно влажные. Почему? Не помню, чтобы Гордон пускал слезу. Он ведь каменный, непроницаемый. Зачем я вновь и вновь тянусь к нему? Он пугает. И всё же, Гордон спас меня.       Затопленный подвал.       Смешно.       Над нами несколько метров бетона. А мы в подвале.       Воды по колено.       Ледяная.       В глазах рябит от тусклого света, который каким-то чудом здесь работает.       Вода гладкая, тёмная.       Гордона невозможно простить за то, что он совершил. Мама погибла из-за него. Рядом со мной убийца, палач.       Он был там.       Запустил механизм.       Он всё разрушил.       Снова шёпот.       В тёмных тоннелях обостряется слух. Сознание замирает.       Перед глазами — человек, спасший меня в «Мезе». Бледный. Как труп. Губы шевелятся; угадываю слова. Слышу как будто из-за стены. Обрывки будущего. Что от ребёнка скрывают родители.       Не твоё дело.       Тебе ещё рано знать.       Никто ничего не знает.       Вот что я поняла.       Кого ни возьми, будь он или она семи пядей во лбу, каждый уповает на удачу или на такое стечение событий, что решит проблемы.       Невежество — наш разум.       Ослеплённое, разъярённое лицо сталкера. То, что было лицом. До сих пор чувствую смердящее дыхание, капельки слюны (хотя, им на процедуре явно вырезают железы…) на коже.       Нельзя скрыться от чудищ в темноте, ведь именно ей они выпестованы, тьмой они проникнуты и заражены.       Далеко от нас горит лампа.       Лифтовая шахта.       Самой кабины нет.       — Где-то должен быть узел, — говорит Гордон. — От лифта идёт кабель.       Он вёл в темень.       Здесь нет запахов. Даже воздуха нет. Я не дышу — лёгкие сами собой сокращаются, но я не чувствую насыщения. Неподвижность органично приросла к этому помещению, как мох, что любой шум, любой шорох заставляет сердце биться чаще — ни в коем случае нельзя тревожить нечто, что скрывается в потёмках. Чей покров, глаза, уши — всё существо неизведанной твари есть мрак и спёртый воздух. Могила — чернеющая пасть прошлого, и мы попали сюда, точно в брюхо мифического монстра.       Едва Гордон опустил рубильник, как загудел генератор. А из глубин раздался многоголосый, осатанелый вой.       И топот,       топот.       Сколько их?!       Холод вдруг сковал внутренние органы. Целюсь… куда… Тьма ополчилась на меня,       она вернулась,       потому что чудовища всегда возвращаются,       потому что от монстров не спастись,       потому что…       В мутном пятне белёсого света — силуэты мертвецов.       Гордон тянет меня за собой.       Мгновение — мысль — остаться здесь. Я больше не боюсь.       Мама зовёт меня. Тёплый, мягкий голос. Ничего общего с образом, который выстроился в общении с отцом. Я знаю — мама там. Где есть только объятья и прикосновения. Десятки рук тянутся ко мне; они сливаются в единую, нежную волну, что заберёт меня, унесёт отсюда. Под солнцем — ад. Я с детства в аду.       Рёв.       Вопль.       Запах пыли сменяется вонью. Закладывает уши от ураганного ора.       Не отпускай меня.       Нельзя спрятаться от монстров в темноте.       Я падаю.       Навскидку целюсь, едва удерживая свет от фонарика в поле зрения.       Темнота играется с этим кусочком света.       Суматоха. Шум. Стреляю наугад.       Чёрт возьми! Я же попаду в Гордона!       Надо мной нависает что-то рычащее, разъярённое. Чистейшая злоба. Словно она выбралась из меня, воплотившись в сгустке черноты, и я готова умереть, только воссоединиться с тем, что закупорено в образцовых картинах памяти.       Вдруг тяжесть исчезает.       Кто-то хватает меня за руку и тянет, призывая подняться.       — Скорее!       Голос — неуловимый всплеск в нестерпимом гвалте.       Гордон снова спасает меня. Откуда у него эта безумная жажда жить?       Светится раскрытая кабина лифта.       На миг я слепну.       В белой гуще — рычание множества голодных, рассвирепевших глоток.       Лязг.       Зрение возвращается — из зарешёченной тьмы тянут обезображенные руки десятки тварей. Быстрый зомби прижимается к створке и сквозь прутья посылает нам протяжный вопль.       Лифт поднимается. И кошмар остаётся внизу.       — Аликс, — вновь голос из воспоминаний.       Надо мной склоняется лицо, обрамлённое светом. Словно выжженный кусок фотографии, лицо всех лиц, неузнаваемое, безличное.       — Я отведу тебя к отцу.       — Что? — Меня пробила дрожь.       — Как ты? — переспросил Гордон. — Тебя не ранили?       Не выдерживаю и крепко обнимаю его. Прижимаюсь щекой к его щеке, чувствую тепло его тела, оно вселяет покой. До сих пор дрожу.       Мы поднимемся — и всё будет хорошо. Монстры останутся во тьме.       Гордон слабо приобнимает меня в ответ.       Не хочу отпускать его.       Лифт останавливается.       Холодное дыхание ветра. Обрывки голосов. Звуки уличных боёв.       У людей была другая жизнь. Другие заботы, другие мечты, цели, образ мышления. Всё было иначе — без тревоги и риска, без постоянных смертей и схваток. Без войны. Теперь эта жизнь там — глубоко под нами. Обездоленная, изуродованная. Откуда явились и мы.       Я посмотрела на Гордона и произнесла:       — Спасибо.       Он кивнул.       Как обычно.       Молчаливый, скупой на эмоции.       Я собралась с духом и раскрыла створки.       Мы на поверхности.