Терпение

      – Я устал ждать, – поджимает губы Тарталья, – долго тебе ещё?       Последние посетители таверны уже покинули её, и Дилюк в привычном темпе готовит её к закрытию: убирает посуду, протирает столы, расставляет всё по местам. Так, чтобы завтра можно было начать новую смену как приличное заведение Мондштадта, а не какая-нибудь выпивушная в забытой Архонтами деревне. Только вот Тарталья явно не доволен темпами уборки.       Он только сегодня вернулся с очередного задания из Снежной. Сидит, всем видом показывая, что он чертовски устал и хочет только одного: упасть в горячие желанные объятия Дилюка где-нибудь подальше от чужих глаз и долго, страстно и отчаянно любить – во всех смыслах этого слова.       – Как будто ты сам не видишь, – монотонно и устало тянет Дилюк, составляя бокалы и кружки на полки.       Терпение. Им обоим нужно всего лишь немного терпения.       Тарталья шумно выдыхает, закатывая глаза, и с крайне недовольным урчанием роняет голову на предплечья.       – Ты мучаешь меня! – ноет он в рукава форменной куртки, чем вызывает у Дилюка тихую ухмылку.       Если бы Тарталье хватило ума предупредить о возвращении заранее, то Дилюк бы отдал сегодняшнюю смену Чарльзу и с огромным удовольствием провёл с Тартальей весь день. Но этого не случилось – якобы дела не позволили, да и уснул в дороге, – поэтому теперь пусть мучается.       За окном хлещет дождь – ещё одна причина, по которой Дилюк тянет с завершением работы. Мысль остаться переночевать в комнате в таверне кажется всё более правильной, но она точно не придётся по душе Тарталье: он начнёт ворчать, что устал с дороги и хочет в мягкую кровать в поместье, а не «узкое колючее её подобие», как он обозвал здешнюю в прошлый раз.       Последние бокалы отправляются на положенное место, и Тарталья с надеждой в глазах вскидывает голову, но тут же утыкается взглядом в кожаный переплёт книги учёта расходов и доходов, отчего его лицо приобретает поистине мученическое выражение. Он жмурится и показушно хнычет, наверняка пытаясь выдавить из Дилюка жалость, но, не встретив нужной реакции, цокает, вздыхает, расслабляя лицо, и подпирает кулаком висок. Он сверлит взглядом наконечник пера, которое выводит каллиграфически аккуратные цифры и слова на чуть жёлтых разлинованных листах.       Его терпение, похоже, медленно, но верно подходит к концу. Если не уже.       Внезапно Тарталья зыркает так, что Дилюк понимает: тот явно выкинет сейчас какой-то финт. И действительно: он поднимается и в несколько лёгких бесшумных шагов оказывается за спиной и нежно обнимает.       – За что ты мучаешь меня? – томно урчит он, расстёгивает верхнюю пуговицу, отодвигает пальцем воротник рубашки, перекидывает через плечо волосы и горячо выдыхает в шею.       – Мне нужно закрыть кассу, а ты мешаешь, – ровно отвечает Дилюк, ни на секунду не отвлекаясь от заполнения книги, пусть в ответ и прижимается теснее к груди Тартальи. Он чувствует через слои одежды, как у того учащается сердцебиение, и собственное дыхание неосознанно тяжелеет следом. Тарталья все аргументы игнорирует и припадает к основанию шеи влажным поцелуем.       Дилюк крупно вздрагивает: из-за дождя и отсутствия людей в таверне очень быстро стало холодно, оттого тепло губ и языка кажутся особенно обжигающими. Руки Тартальи сжимают плечи, прощупывая каждый мускул. Он словно старается изучить и запомнить каждый изгиб, чтобы потом воспроизвести в какой-нибудь скульптуре. В беспорядочных, требовательных движениях они скользят ниже вдоль лопаток, переходят на бока. Пальцы прощупывают рёбра, как будто пересчитывая. Слегка поглаживая, ладони спускаются на живот, пока язык выписывает на выступающих позвонках, шее и линии челюсти замысловатые узоры.       – А я больше не могу ждать, – выдыхает тот в ухо, а затем медленно проводит по нему зубами, словно решает, хочет он укусить или нет. В итоге легко прикусывает. Одна рука спускается на пах и начинает настойчиво гладить член прямо через одежду. Дилюк отчётливо ощущает ягодицей чужой стояк.       – Тар… Что ты… – Дилюк ведёт плечом, а затем бёдрами, надеясь отогнать прилипшего Тарталью, но тот внезапно меняет положение: стягивает перчатки, небрежно бросая на стойку, и юркает под столешницу.       – Ты просто неприлично заводишь, и я ничего не могу с собой поделать, – раздаётся скрип молнии, и Дилюк тихо вздыхает, поджимая губу, и с неудовольствием отмечает, что действия Тартальи находят в нём абсолютно однозначный отклик. – Мне не хватит терпения дойти до дома, – с этими словами пояс его штанов и трусы оказываются приспущены.       Дилюк цокает и напряжённо вскидывает брови, на секунду возводя взгляд к потолку. Он не хочет поддаваться на такую откровенную провокацию, но тело решает иначе, и в тёплых руках Тартальи член постепенно наливается кровью.       – Какой же ты паразит, – с укором бросает Дилюк, мельком заглядывая под стойку, но останавливать его не собирается. Он сдавленно выдыхает, когда горячий язык коротко мажет по головке в тонком намёке, лишь обещании грядущего наслаждения. Приходится прикладывать больше усилий, чтобы сосредотачиваться на цифрах и названиях напитков, потому как усиливающееся напряжение в низу живота тянет крайне сладко.       Спустя несколько строчек он бросает все попытки: устоять практически невозможно. Тарталья шарит рукой по бёдрам и ягодицам, то поглаживая, то яростно впиваясь. Он трогает, касается и ласкает, восполняя недостаток заботы, появившийся за время его отсутствия. Дилюк тихо стонет, внутренне плавясь от того, как Тарталья нежно проходится поцелуями по члену от головки до основания, задерживается там, томно целуя, переходит на яички, нежно посасывая, не перестаёт мерно надрачивать. Добившись эрекции, он так же дорожкой влажных поцелуев возвращается к головке, затем плавными движениями продолжает скользить ладонью вдоль ствола. Дилюк выпрямляется и заглядывает под стойку, опускает руку на голову, пропуская меж пальцев рыжие пряди. Вновь слышится скрежет молнии, шелест ткани и нарочито пошлый стон – Тарталья, щекоча кончиком языка уздечку, вскидывает ехидный взгляд, и обхватывает свободной рукой собственный член.       – Ну хорошо, давай, но из-за тебя я буду заполнять всё только дольше, – качает головой Дилюк. Он вновь склоняется над книгой под тихое хмыканье.       Тарталья сосёт нежно и с чувством: растягивает удовольствие и наслаждается каждым моментом. Рука в мерном темпе скользит по стволу, пока горячие губы обхватывают головку, иногда прерываясь на лёгкие заигрывания языком. Дилюк какое-то время поддаётся ласкам, старательно выводя цифры на бумаге, а потом нетерпеливо подаётся вперёд бёдрами. Тарталья понимает намёк именно так, как следует: начинает заглатывать глубже. Касания головки разгорячённого горла каждый раз срывают с губ Дилюка тихий стон, и он наслаждается, стараясь не давать разгореться собственному огню страстного желания.       Цифры сплетаются в голове в бессвязный ком и не желают переноситься на бумагу так, как должно. Похоже, перенос дневных заметок в бухгалтерию всё-таки придётся оставить на завтра.       Внезапный скрип двери заставляет губы плотно сжаться, а взгляд – натянуто посерьёзнеть.       Дилюк вопросительно вскидывает брови и чуть наклоняет голову, прожигая взглядом влетевшего в таверну Кэйю. Тарталья явно не планирует останавливаться, но, на его счастье, пошлые звуки напрочь заглушает царящий на улице ливень.       – Ну и погодка… – ворчит Кэйя, отряхиваясь от воды, и вдруг замирает, как только замечает выражение лица Дилюка.       Вся его прославленная выдержка сейчас уходит на то, чтобы ни один лишний мускул на лице не дрогнул и не выдал происходящее под стойкой. Кэйя же, как на зло, словно чует это и тянет время, играя на нервах: с абсолютно невозмутимым и легкомысленным видом подходит к стойке, складывает на неё предплечья и лучезарно улыбается.       – Ещё наливаешь? – слегка наклоняет он голову.       – Нет, Кэйя, только показываю, – старательно контролируя каждый произносимый звук, фыркает Дилюк. Он надеется, что Кэйю удастся спровадить примерно сейчас же.       – Оригинально, – хмыкает тот в ответ, явно восприняв всё как шутку. Дилюк понимает, что с места он не двинется даже при всём желании: во-первых, Тарталья под стойкой всё не унимается, а, напротив, только ускоряет темп, а во-вторых, даже если бы он и мог отвлечься, чтобы передать бутылку, вид приспущенных штанов вызвал бы у Кэйи как минимум приступ неимоверного ехидства.       – Я серьёзно, – чеканит Дилюк. – Таверна закрыта. Вали.       – Ну неужели ты…       – Нет, – чуть подавшись вперёд, перебивает Дилюк, цедя сквозь зубы. – Я уже закрыл кассу, на сегодня таверна работу за-кон-чи-ла.       Горячий, чертовски умелый язык скользит по члену, играясь, издеваясь, раззадоривая. Внутри разливается тепло, усиливаясь, распаляясь до страстного костра, но Дилюк не позволяет себе провалиться в него с головой, потому что ледяная стена внимания Кэйи не даёт такой возможности.       Низ живота ноет, предупреждая о приближающемся оргазме, и Дилюк прикусывает губу изнутри, еле сдерживаясь от того, чтобы не наорать на Кэйю. Терпи, терпи. Скорее всего, тот спишет поведение Дилюка на раздражительность и сам уйдёт, решив лишний раз не нарываться. По крайней мере, общий не особо радужный и не слишком ехидный вид Кэйи намекает на высокую вероятность такого исхода. Терпение медленно подходит к концу…       Кэйя фыркает, закатывая глаза, и вдруг на секунду задерживает взгляд на столешнице. Неужели он заметил перчатки Тартальи? Дилюк не поддаётся, продолжая упрямо прожигать взглядом голубой глаз. Нельзя провоцировать. Нельзя.       – Не больно-то и хотелось, – ведёт плечом Кэйя, поднимается со стула и покидает таверну так же стремительно, как до того в неё вошёл.       Едва дверь закрывается, Дилюк с рыком вплетает руку в волосы Тартальи. Тот намёк понимает и без слов: начинает агрессивно насаживаться, каждый раз упираясь носом в светлую кожу. Тарталья внутри невозможно горячий: кажется, что жар его горла вполне в состоянии сравниться жаром Пиро, что течёт в самом Дилюке. Это заставляет всё внутри плавиться, бурлить, переливаться бесконечным теплом.       Терпению пришёл конец.       Дилюк подаётся тазом и не отпускает голову в момент оргазма, глухо рыча. Тарталья явно ожидал такого поворота событий и потому, тихо и рвано сопя в кучерявящиеся волосы, принимает семя и отстраняется только тогда, когда воздух совсем заканчивается.       Какое-то время вместе с шумом дождя по залу разносится только их напряжённое сопение. Тарталья усаживается, облокачиваясь спиной о стойку. Прямо там же, под ногами Дилюка.       – Согласись, так ведь намного интереснее смены закрывать, – он довольно облизывается. Дилюк замечает, что тот тоже успел кончить и сейчас расслабленно сидит с исключительно радостным видом. Можно было подумать, что на сегодня он удовлетворён, но эту мысль полностью опровергал плещущийся в глазах-океанах голод.       – Иногда ты просто невыносим, – Дилюк присаживается, мягко гладит по щеке, а затем втягивает Тарталью в резковатый, но чувственный поцелуй. Он ощущает, что тот улыбается, жадно прикусывая губу, и внутри вновь разливается тепло.       Такое развитие событий, похоже, всё таки позволит им обоим дотерпеть до поместья.