Счастливого Рождества

Само существование Лектера сквозило дистиллированным аристократизмом: вычурная манера держать себя, вечно изглаженные брюки и не мнущиеся, крахмаленые воротнички как одна похожих рубашек, даже его подача в крокете — Ганнибал смотрит, чуть подняв подбородок. «Нравится?» — только и видится в его взгляде. Несмотря на то, что оболочка, в общем-то, у них до скрипа одинаковая, они сделаны совершенно из разного теста: по сравнению с ним Уилла можно смело назвать уличной шпаной, оборвой. Мать уже устала присылать ему деньги на новые брюки, которые рвались и пачкались (спасибо псам квартирмейстера — эти изголодавшиеся по человеческому теплу существа вопили, почуяв Уилла лишь из-за угла) едва ли не каждую неделю. Да и жилетка по краям измахратилась — но кого это волнует. Грэм даже не умел играть в крокет. Лектер раздражал жутко. Не всегда, конечно, временами — когда взглянешь на него. Или когда послушаешь. Типичная сценка, будто из постановки драмкружка (который Уилл не посещал): Ганнибал вставал, чеканил ответ, садился. А учитель и рад бы — за ответом Лектера всегда следовало твёрдое учительское «Отлично». Но это в основном, когда у Лектера было спокойное настроение; иногда Уиллу становилось тревожно от того, какая задоринка появлялась в чужих глазах — а это можно было понять по тому, что вместо ответа Ганнибал втягивал всех в долгую дискуссию. Временами Уиллу казалось, будто наблюдение за спором одноклассников приносит Лектеру то удовольствие, которое приносят ему удачные подачи на уроках физкультуры. И этому было одно разумное, логическое и соответствующее, а оттого и не понятное совершенно Грэму название — тщеславие. И Уилл испытывал к Лектеру не то чтобы зависть — скорее притворное, махровое отторжение и неприязнь, вызванные осознанием. — Я не планировал становиться твоим компаньоном в прогулке, — разочарованно тянет Грэм, выковыривая из фанерной шкатулки остатки табака. — Зато я планировал стать твоим компаньоном, — безразлично замечает Ганнибал, пиная маленький камушек вниз, к ручью. На эти слова Уилл лишь самонадеянно хмыкает, раскуривая трубку и складывая табакерку на место — под большой замшелый булыжник. — А я всё думал, что ты меня считаешь щёголем и позёром, — улыбается Лектер краем губ, и Уилл вряд ли это видит. Перелетающая с ветки на ветку малиновка кажется куда интереснее. — А кто сказал, что нет? — чуть раздражённо выплёвывает подросток. — За тобой забавно наблюдать, Уилл. Обычно школьники курят сигареты, самокрутки — а тут ты, и с трубкой. — А тут я, и с трубкой, — повторяет Грэм чуть тише, прислушиваясь к течению воды внизу. — Почему здесь? — Что? — Уилл наконец-то взглянул на собеседника. — Почему ты хранишь кейс здесь? — Чтобы не отсырело. Внизу — вода. А остальное рассказывать тебе я не буду, — у Уилла поднялись уголки губ. — Ты и сам всё знаешь. Видимо, последние слова Грэма польстили Лектеру, и он чуть наклонился, улыбаясь, заведя руки за спину. Парадокс юности всегда состоит в том, что ты на максимуме своих возможностей и на минимуме своих умений — вот так и Лектер, Уилл был уверен, научится со временем прятать своё пока что совершенно неотёсанное и падкое, податливое эго. — Так что ты думаешь насчёт лагашского убийства? — Ганнибал сделал шаг навстречу, смотря на сидящего на камне Грэма. — Имеешь в виду Ниппурское? Что именно ты хочешь у меня узнать? — Уилл задумчиво пустил клуб дыма наружу, и он почти мгновенно растворился в звонком осеннем воздухе. Под ногами шуршала чуть прелая рыжая листва, и Грэм поёжился от ветерка, кутаясь в домашнюю флисовую кофту. Ганнибал же, похоже, холода не чувствовал совсем — тот был в одной школьной рубашке. — Кого ты считаешь виноватым. — Лектер понимал, что они зазря разыгрывали эту сценку вопрос-ответ: оба прекрасно осознавали, кто и что от кого хотел. Но хотелось продлить на побольше блаженные минуты одиночества вдали от учебных стен — деревья, в отличие от них, не давили на мозги изнутри. — Учитель так и не дал ответ на вопрос, но я полагаю, что ты уже знаком с результатом, — Уилл глянул на Лектера, и тот спокойно кивнул, — и хочешь помучить меня. Ганнибал хмыкнул, отводя взгляд куда-то на противоположный берег. — Назовём это так. — Тогда тебе повезло, что иногда мне бывает скучно.

***

На Рождество все обычно разъезжались по своим поместьям — кто в Сассекс, кто в Йоркшир, родной север — достаточно нестандартная для частного пансиона география. Уилл поехать домой не смог. Или не захотел — более рациональная причина, чем простое «не хватило денег на билет до дома». Радоваться этому или огорчаться — забота совсем не Уилла Грэма, тем более не малочисленного в столь безбожно глубокую зиму персонала заведения. Выбор наслаждения или разочарования предоставлялся лишь одному человеку — это Ганнибал Лектер. Кажется, он был даже не из Британии, а откуда-то с континента, но откуда именно, Уилл понять никак не мог — акцент был безупречно-лондонский, сродни его же манерам. Грэм полагал, что чтобы узнать, кто же Ганнибал такой, потребуется вскрыть его череп. Сам Уилл ничего, кроме молчаливого довольства, не испытывал — старшие студенты, те, кто раз-иной оставались на рождество в школе, рассказывали пугающе-завораживающие байки и весьма занимательные традиции — например, что в Рождество и его канун электричество в здании включают, лишь чтобы посмотреть поздравление королевы, и вместо ламп пользуют свечи. Так и оказалось: в сочельник Уилл обнаружил себя блуждающим среди портретных галерей, на стенах которых висели уж совсем ничего Уиллу не говорящие лица — куда более завораживающе было смотреть на колышущиеся искры парафиновых свеч. — Звенящая пошлость — парафин токсичен и нисколько не создаёт праздничного настроения, — мягкий, с едва подрагивающей юной хрипотцой голос плавно доносится до ушей Грэма, а его остатки словно пропадают в изумрудно-зелёном ковре и обитых тканевыми обоями стенах. Уилл усмехается, скорее по-доброму, чем из раздражения, и произносит совершенно житейскую фразу: — И тебе весёлого Рождества, Ганнибал. Как угощение? Лектер улыбнулся, едва Уилл произнёс это и взглянул на него — не из вежливости, а даже с какой-то задоринкой в скрытых за праздничной теменью зрачках. — Пудинг был замечательный. Хотя у меня дома мы готовим его по другому рецепту, но я полагаю, что сколько поваров, столько и традиций, — отвечает Лектер, подходя чуть ближе. Оказалось, что у него в руке тоже был подсвечник, но не для трёх свечей, а для одной. — Поддай мне огоньку, Уилл. Грэм наклонил свою свечу к чужой, чуть оплывшей, и увидел, что свеча Ганнибала была действительно сделана из воска. — Я отправил своей матери шарф из здешней шерсти. Надеюсь, ей понравится, — произносит Уилл, не смея оторвать свой взгляд от тонкоструйного пламени. — Любой подарок, подаренный с вниманием, окупится благодарностью принимающего, — говорит Ганнибал, но всё же он смотрит на Уилла, а не на свечу в своей руке. — А посему я хотел бы пригласить вас к себе, Уилл. Нарочитая формальность показалась Грэму любопытной, но он так и продолжал смотреть на источник света в своей руке. Галерея была темна и пуста, и Уилл ощущал их с Ганнибалом настолько центром видимого на тот момент мира, что согласился, почти не думая. — Я с радостью приму ваше приглашение, Ганнибал. В комнате Лектера всё почти точно так же, как и в его, Уилла: тот же дубовый стол, тот же временами скрипящий стул, та же кровать, только дверь на другой стороне стены, да и хлама поменьше. И — самая главная изюминка подросткового интерьера — виниловый проигрыватель на столе на том месте, где у Уилла горой стоят учебники. — Чай? Кофе? Потанцуем? — Ганнибал спрашивает чуть игриво, чуть заискивающе — будто бы намекая, что сегодня праздник, а значит, позволено чуть больше, чем обычно. — Сигарету, — улыбается Уилл и вздыхает. — Найдётся одна? Ганнибал молча качает головой, не смывая улыбки с лица, а потом поднимает лицо на Уилла. — Боюсь, что только вишнёвый табак, рубленный под кисэру. Грэм улыбается так, что даже говорить ничего не приходится: «Ах ты жук, ах ты щёголь, ах ты вертихвост». Ганнибал в это время ставит одну из немногочисленных пластинок на проигрыватель — и с приятным шуршанием берёт своё начало какая-то совершенно уютная классическая увертюра. В тесной комнате ощущается ещё теснее от сладкой, лакричной темноты, а тёплый литой свет лишь поддаёт желания не смыкать губ в улыбке. — К сожалению, подходящего инструментария я совсем с собой не прихватил, — разводит руками Грэм, и Ганнибал недолго находится с ответом. — Но я не могу позволить вам даже одной сигареты, ведь в таком случае мой ковёр будет безнадёжно испорчен. — Ваша правда, господин Лектер. За окном щекочет об морозный воздух свои ветки не то дуб, не то вяз, и мелодия сменилась на весьма знакомую Уиллу. — Вы и Шопена слушаете, — замечает Грэм, подходя чуть ближе. — Признаться, к Шопену я питаю особую слабость, — Уилл порочно думает, что вместо слова «слабость» замечательно подошло бы слово «сладость», и он даже не уверен, что стыдится этих мыслей. — Тогда я имею смелость ответно пригласить вас на танец, если ваше предложение не было грустной шуткой надо мной, — Уилл молча поражается своему найденному красноречию, и в то же время бесконечно им упивается. — Не смею шутить с вами, Уилл, — с этими словами чужая ладонь будто вливается в ладонь Грэма. Наутро Грэм находит у своей двери крохотную коробочку, в которой обнаруживает подписанную вихреватым почерком открытку и тот самый вишнёвый табак.

«— Счастливого Рождества, Уилл.»