faiblesse

Юнги, услышь меня! Это всё катится в никуда!

Слеза стекает по щеке, впитываясь в подушки. Юнги с силой сжимает зубы, до скрежета, до боли, принимая очередной удар кулаком прямо в сломанный нос.

Зачем ты всё это терпишь?

Мужчина над ним рычит, сжимает в руках бледную шею и, наклонившись, кусает ключицу, не церемонясь о чужой боли. Юнги уверен, что там остался кровавый след — его прокусили насквозь. Прямо как чёртову сучку из омегаверса.

Давай сбежим, пожалуйста? Только мы с тобой.

Глаза закатываются и закрываются сами собой, а тело обмякает в мощных руках, но его быстро приводят в чувства сильной пощёчиной наотмашь. Юнги хрипит, приподнимаясь на локтях, как может, и захлёбывается в своей же крови, что рекой льётся из носа в глотку. Ему хочется кричать. Хочется разодрать самолично тому ублюдку лицо ногтями, хочется выколоть глаза и скормить ему же, хочется оторвать его ебаный член рывком резким, но всё, что может он — хрипеть, смотря в глаза своему мучителю. — Терпи, сученька. Сам вернулся, — Намджун хмыкает, возвышаясь над хрупким телом горой мышц, и резко переворачивает его на живот, коленом раздвигая ноги в стороны. — Нет! — Юнги пытается вырваться, убежать, но тяжёлый удар аккурат между лопаток заставляет на секунду потерять возможность дышать, а перед глазами появляется чёрная пелена. — Я тебя не спрашивал, — с худых бёдер сдирают вниз джинсы, потрудившись только расстегнуть одну пуговицу из трёх. Мин утыкается лицом в подушку, глотая слёзы и с силой закусывая губу, когда получает три шлепка по ягодицам. Они ещё не зажившие со вчерашнего вечера, он там тоже провинился — посмотрел на курьера, когда тот доставлял заказ, — и теперь вот расплачивается за свои ошибки. Он сидеть не может на ровной поверхности, вся кожа исполосована в шрамах и рубцах, кровавых ранах, что зажить нормально не могут.

Не возвращайся к нему, умоляю!

Юнги буквально визжит, словно резаный, когда в него без растяжки входят одним слитым толчком. Сжимает подушку в кулаках до побеления костяшек и вопит громко, радуясь про себя, что его хоть немного смазали. Насухую боль просто невыносимая. Будто тебя разрезают на сотни маленьких частей раскалённым ножом. Юнги хочет просто убить всех в этот момент: его, родителей, тех фальшивых «друзей», что сбежали при первой возможности. Но больше всего он хочет умертвить именно себя, за свою слабость и безвольность. Он действительно сам возвращается каждый раз. Каждый раз, стоит Намджуну обмолвиться, что он «соскучился». И Юнги знает, что в переводе с его языка это лишь означает, что ему некого трахать больше, но какая-то ебаная надежда в груди всё ещё осталась, теплится, томится, будь она неладна. Вырвать бы эту надежду из себя с корнем, с сердцем и лёгкими, чтоб сдохнуть уж наверняка, и проблем было бы меньше, намного меньше. Но нет, Юнги здесь, действительно верная сученька, ждущая преданно своего хозяина, что лишь разрушает её с каждым разом всё больше и больше. Раньше он для Намджуна принцессой нежной был, «любимой», ту, что оберегать надо было. Теперь просто сука. Дырка для удовлетворения животных инстинктивных потребностей и груша для битья, когда кулаки особенно сильно чешутся. Юнги как личность больше не существует. Он может просто тихо скулить — ведь так себя ведут течные суки под альфой — и принимать в себя член глубже, послушно расставляя ноги шире и выгибаясь навстречу своему самцу. И он так себя ведёт, хоть и ненавидит себя. Сердце другого любит. Нежного, аккуратного, заботливого. Чонгук не обидит, Чонгук рядом всегда будет, Чонгук поддержит и защитит, собою прикроет, если нужно будет. Сердце его выбрало, окончательно, своим пометило, но чёртов мозг, будь он проебан, всё назад просится, обратно в конуру, к хозяину. Кто ещё полюбит Юнги, как не хозяин? Кому ещё нужна будет эта разъёбанная к хуям псина, как не хозяину? И нет, сколько бы Юнги не дрался сам с собой, сколько бы шрамов на его запястье ни красовалось, сколько бы таблеток, запитых алкоголем, чтобы наверняка, в его желудке не было, мозг всё обратно просится. И кто такой Юнги, чтобы с головой своей бороться? Из груди рвётся писк громкий, когда его хватают за волосы и дёргают на себя. Юнги уверен, что ещё немного и с него просто снимут весь скальп. Голову жжёт от пронзительной боли, слезы даже уже кажутся льдинками по ощущению с тем жжением, а сопли-слюни-кровь — всё смешалось в одно на его лице. И Юнги знает, что ему это приносит удовольствие. Вот он весь перед ним. Разрушенный, разъёбанный, безвольный. Он болен, сука, как же он болен психически. И ведь понимает это, помощи ищет, находит даже, но сбегает, стоит кому-то влезть в эту проблему детально. Раскрываться не хочет. Стыдится себя. Ненавидит. И понимает, что уже просто не выдерживает.

Я помогу тебе, Юнги, прошу.

Его подхватывают под бёдра и швыряют на подоконник — больно. Синяки на коленях ударяются о грубую оконную раму — больно. Член снова входит в порванную дырку уже без смазки, просто с кровью — больно. Его просто утыкают жёстко лбом о холодное стекло — больно. Юнги снова имеют как последнюю шлюху против его воли — так ему и надо. У него сердце с каждым толчком распадается на миллиарды атомов, а тело отказывает постепенно. Конечности немеют, отказываясь держать своего обладателя, губы синеют, а в голове появляется туман. Юнги подхватывают, он буквально висит на чужих руках, как тряпичная кукла, а сам может только прикрыть глаза, слыша звон в ушах.

Я люблю тебя.

Юнги вваливается к Чонгуку поздно ночью, оттраханный, пьяный, медленно умирающий на глазах. Он ненавидит себя за то, что Чон видит его таким. Ненавидит себя за то, что каждый раз причиняет ему боль. И ненавидит себя за то, что полюбил его. И его последним желанием было увидеть именно Чонгука. Можно считать, что он исцелился? Сучка ведь не пошла к своему хозяину перед смертью. Да и вообще. Юнги лучше сдохнет на морозе, как псина, но к нему больше не пойдёт. Его уверенность в этих словах убивает его самого. С руки стекает кровь. Она льётся ровным потоком, оставляя за собой ровные капли в подъезде, в руках уже почти пустая бутылка виски. Звон в ушах усиливается, и Юнги становится тяжело устоять ровно на ногах. Его шатает. Чонгук открывает дверь сразу и замирает, глядя подстреленным крольчонком в глаза Юнги. Секунда, и он крепкими руками втаскивает его в дом, принимается осыпать поцелуями всё лицо, пока сам достаёт телефон и дрожащими пальцами пытается набрать номер скорой. Юнги больше стоять не может. Падает сначала на колени на пол, от чего шипит от боли, а после на ягодицы плюхается, громко воя. Чонгук знает в чём дело. Чонгук не осуждает, какого-то ебаного хуя. Чонгук просто рядом и звонит в скорую, стараясь успокоиться и ровным голосом кратко сообщить всю нужную информацию. Но он срывается на рыдания в самом конце, бессвязно умоляя администратора отправить к ним машину как можно быстрее. Юнги даже говорить ничего не может. Или просто не хочет? Ему стыдно, больно, плохо, чувствует себя униженным и растоптанным, но, видя чужое заплаканное лицо, сердце колет чуть меньше. Он всё же увидел его перед самым концом. И Юнги уверен, что это конец. Уверен на все сто. Он всё для этого сделал. Не хочется больше радовать Намджуна, не хочется разбивать Чонгука и не хочется насиловать себя. Он просто отмучался в этой жизни и надеется, что в следующей ему воздастся, и он сумеет найти Чонгука. Парень падает на пол к нему, укладывает голову на свои колени и безмолвно плачет, поглаживая по волосам. Юнги хочется попросить прощения. В груди всё сжимается. Ему действительно следовало сдохнуть где-нибудь в сраном сарае одному, но Чонгук бы ему этого не простил. Странно говорить, но они уже обсуждали это, и тот сказал, что будет с Юнги всегда и при любых обстоятельствах. Тогда зачем вызвал скорую — не понятно. Исход и так ясен. Юнги смотрит на эти губы перед собой и понимает, что облажался: он никогда их не целовал. И ему даже произносить этого не нужно вслух, потому что Чонгук его понимает. Всхлипывает тяжело, но наклоняется, обхватывая своими пухлыми губами чужие сухие и потрескавшиеся, слизывает с них кровь, слёзы и виски, ласкает со всей нежностью. Слышит тяжёлый вздох в ответ и перестаёт чувствовать биение сердца под ладонями. Грудь больше не вздымается. Слёзы застыли на щеках. Чонгук целует отчаяннее, усерднее, словно хочет вернуть поцелуем к жизни, вдохнуть её обратно, а сам рыдает громко, не сдерживая плача. Отстраняется и в последний раз проводит по макушке рукой, прежде чем в квартиру врываются врачи. Юнги забирают у Чонгука, теперь уже окончательно и бесповоротно. Но вот только не врачи это сделали, и даже не проказница Смерть. Это сделал сам Юнги. Юнги сам забрал себя из этого мира, и Чонгук от всей души надеется, что хотя бы сейчас он чувствует себя хорошо.