Так поступают все нормальные взрослые люди.

Этот проклятый вечер не заладился с самого начала. С чего вообще ему захотелось набрать номер того, с кем они, вроде бы, уже давно расставили все точки над «i»? Какой же глупый поступок для взрослого, здравомыслящего человека. Хотя, теперь своё здравомыслие Коконой ставил под сомнение. Сидел в каком-то тёмном углу в переулке, как заядлый наркоман — на корточках, руки вперёд, облокотившись на колени. Жалкое зрелище. В расслабленной руке отчаянно вибрировал телефон, то и дело выводя на дисплее имя звонящего. Список пропущенных вызовов стремительно пополнялся. — Извини уж, И-ну-пи. — С усмешкой прошептал парень, осторожно, чтобы случайно не принять звонок, погладил экран с фотографией контакта, и убрал сотовый в карман ветровки, ёжась от холода. Тихо потрёскивая, дотлевала сигарета между пальцев, а пепел понуро оседал на лакированных ботинках, портя идеальную, почти сияющую в свете вечерних фонарей картину грязными серыми пятнами, от которых, едва завидев, любому сразу же захотелось бы избавиться. Недавний разговор с Санзу на ступеньках действительно вскрыл старые раны, разорвал на части коросту и влез пальцами внутрь, ковыряя и разнося заразу по крови. С того момента прошло уже около месяца, и всё это время Харучиё из раза в раз звал Коко куда-нибудь — то на байке покататься, то в бар, то просто пройтись по улице после работы. Естественно, каждое из подобных предложений парень отклонял, уделяя время розоволосому кретину только в рабочие часы. Он же взрослый человек, зачем тратить время на этот детский сад с прогулками или покатушками, да? Старшие делают по-другому — они идут бухать в гордом одиночестве, плакать в пьяном угаре, блевать в подворотнях — вот как делают нормальные взрослые люди. Не здравомыслящие, да, а просто нормальные. Это разные классификации, надо заметить. Хаджиме, пребывая в каком-то непонятном, подвешенном состоянии, поднялся, наконец, с насиженного места и побрёл вперёд, по направлению к улице, к людям. Про себя думал: желательно вообще завалиться в какую-нибудь забегаловку и нажраться до потери памяти, как делают все нормальные люди. Может быть, его там кто-то выслушает и пожалеет. Холодный ветер дул в лицо, путал меж собой длинные, светлые волосы, нагло плюя на все труды и махинации, благодаря которым прядки держались вместе. Тихо матернувшись, парень спрятал свою шевелюру за воротник. Достало. А начиналось всё так спокойно и замечательно, вроде бы. Очередной день и очередной разговор на лестнице, который ничем не отличался от всех предыдущих. Кроме одного момента. Санзу впервые прямым текстом сказал: «Может, забьёшь уже хуй на своего Инуи? Ты заебал по нему убиваться. Думаешь, никто этого не видит?». Наверное, эти слова стали переломным моментом, приведшим к незавидным последствиям в виде звонка чисто на «поговорить». Естественно, «просто поговорить» не получилось. На том конце трубки сначала неистово ругались и обиженным голосом высказывали все скопившиеся за долгое время взаимного игнорирования мысли, затем начали просить о встрече и о необходимости «просто поговорить», но уже с глазу на глаз. Хаджиме прекрасно знал, чем это в конечном итоге кончится, поэтому, чтобы ещё больше не разрушать и без того взорванные мосты, просто повесил трубку, коря себя за проявленную слабость. Всё не так, как надо. Столько стараний коту под хвост. Какой-то забытый самим Богом бар, вопреки своему потрёпанному и замшелому от отстуствия посетителей виду, встретил неожиданного посетителя довольно дружелюбно, и это пришлось по нраву последнему. Рюмка за рюмкой, шот за шотом — язык развязался и стал как помело. Коко жаловался на работу, на несчастную любовь длиною чуть ли не в жизнь, на свои ошибки и просчёты — даже на сегодняшний звонок, а немолодой бармен молча кивал, иногда подбадривая, и всё продолжал подливать алкоголь в стакан. В определенный момент Коконой утратил контроль над происходящим и полез в телефон, чтобы вновь высказаться, только не Сейшу и не бармену, а Санзу, который, собственно, и доебал его своими разговорами настолько, что пришлось, да, именно пришлось вновь позвонить Инупи. Нормальные взрослые люди постоянно перекладывают свою вину на кого-то. И он поступит, как нормальный человек. Вот так будет правильно. Дрожащими от количества выпитого руками парень нашел нужный номер в телефонной книжке. Звонок пошёл. Несколько мучительно долгих гудков — язык-то чешется — и, наконец, ответ: — О-о-о-о, какие люди! Неужели сам Хаджиме Коконой решил со мной пообщаться вне работы? — из динамика раздался насмешливый голос, в которым явно чувствовались язвительные нотки с привкусом плохо скрываемой обиды. — Да, решил, дерьма ты кусок. — пьяным голосом огрызнулся парень в ответ, и сразу же принялся высказывать всё, что думает. Длинная гневная тирада длилась долго. Затронуты были все, по авторитетному мнению Хаджиме, важные темы, начиная от того, что Харучиё недавно насорил у него в кабинете, пока ел какой-то бутерброд или булку, и заканчивая тем, что он, невыносимый и ужасный Санзу Харучиё, вынудил его позвонить Сейшу и поведать последнему о том, как тяжко «кошельку» «Бонтен» живётся без своего дорогого Инупи. Как ни странно, розоволосый всё терпеливо выслушал и даже не сбросил звонок после завершения пьяной речи Коко. — Где ты сейчас? — спокойно спросил Санзу. — Приеду — морду набью, чтобы не выёбывался. Коконой с готовностью назвал адрес. Нормальные взрослые люди, переложив вину на чужие плечи, с радостью идут махаться кулаками. И он так поступит, почему бы и нет, собственно? Через полчаса нетерпеливого ожидания дверь бара, наконец, открылась, и на пороге показался Харучиё. Удивительно — с виду не под веществами, в полном порядке. Подошёл к Хаджиме, молча положил бармену на стойку круглую сумму денег, и поднял пьяное тело со стула, осторожно взяв на руки. Всё пошло не по плану. Нормальные взрослые люди не будут плакаться в жилетку тому, кого только что облили грязью. Тем более, если этот «кто-то» — наркоман со стажем, а ещё, кажется, психопат. Сил на смертный бой у Коко не было, поэтому он выжал свой максимум, красноречиво послав Санзу нахуй, как только тот вынес его за пределы бара. Зажмурился, ожидая получить сильный удар куда-нибудь в висок, и… — Не пойду. — равнодушно ответил тот, и понёс обессиленное тело в сторону своего байка, припаркованного где-то в подворотне. Удивлению Коко не было предела. Всё складывается совершенно неправильно и слишком противоречиво. Как и когда они добрались до дома Харучиё? Хаджиме не помнил. Он вообще потерял или выкинул из памяти этот отрезок пути. Помнил только одно — ему было очень тепло, потому что Санзу обнимал его, усадив перед собой, и кажется, даже говорил что-то успокаивающее и приятное. — Тебе воды принести, истеричка? — беззлобно поинтересовался Хару, укладывая парня к себе на кровать, не дожидаясь ответа, потому что ждать в такой ситуации было бесполезно, удалился, прикрыв за собой дверь. В небольшой тесной комнатушке было тихо, царил приятный полумрак. Из-под щелей между жалюзи то и дело прорывался свет фар от проезжающих мимо дома автомобилей, мазал длинные жёлтые полосы по стенам и практически сразу исчезал, обрываясь на середине своего пути. Где-то за тонкими перекрытиями тихо капала вода и шумели трубы. Парень перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку, шумно выдохнул воздух, про себя думая, почему же Санзу решил помочь ему? В принципе, многие здравомыслящие взрослые люди помогают друзьям. Но эти двое не были друзьями. Максимум — коллегами. И понятие «здравомыслие» никак не вязалось с образом Харучиё, который при любом удобном случае крушил всё на своём пути и мучил людей. Коко передёрнуло от неприятных воспоминаний — стал однажды свидетелем пыток под эгидой розоволосого демона, потом спать нормально неделю не мог. В голову полезли страшные мысли и о его незавидном будущем. Сейчас подлечит, а затем поквитается, никак иначе быть не может. Внутри, несмотря на выпитое горячительное, очень уж гаденько похолодело. — Чё ты там, ревёшь в подушку? — в комнату неслышно зашёл Харучиё, поставил на прикроватную тумбу стакан с водой, а затем аккуратно взял Коко за подбородок, просунув пальцы между лицом и подушкой, и чуть приподнял, внимательно всматриваясь в хитрющие лисьи глаза напротив, напоминавшие сейчас скорее выражение глаз побитого и выброшенного на улицу щенка. — Ну, хотя бы не ревёшь. Уже хорошо. Постель едва слышно скрипнула и чуть прогнулась — Санзу присел на край кровати. — Кто ж знал, что ты такая размазня, а? — прохладная ладонь успокаивающие прошлась по волосам, перебирая тонкие пряди. Коконой упрямо молчал, не желая разговаривать со своим «спасителем». — Знаешь, а я даже рад, что ты напился, — мечтательно протянул Харучиё, не желая замолкать так быстро. — Как ни приду — всегда морда кирпичом. Что-то типа «мне настолько похуй на всё, что вам и не снится». — чуть хрипло рассмеялся парень. Снова молчание со стороны Хаджиме. Никакой реакции. — Эй, блять, Коко, это нихера не прикольно! — вот и послышались первые нервные нотки. Если Санзу придёт в ярость, то пиши — «пропало». Или ничего не пиши и просто ставь безымянный надгробный камень, всё равно навещать некому будет. — Я же вижу, как тебе хуёво. — снова спокойный, вкрадчивый голос. Рука продолжает медленно гладить волосы, словно пытается расчесать их и привести в порядок. Пьяным сознанием Хаджиме подмечает — Харучиё себя контролирует, причём достаточно хорошо. И ему это нравится и не нравится одновременно. Слишком странно. Специально ради него держит себя в руках? Это действительно что-то новенькое. — Раз видишь, что мне хуёво, то тогда зачем ты меня сюда притащил? — решил прощупать почву Коконой, приподнимаясь с кровати. Обернулся, гневно сверкнув глазами. — Поглумиться? Или трахнуть меня, пока я буду в отключке? Ты же у нас любитель такой хуйни — беспомощных использовать, да? — Ну-у, глумиться уж точно не собирался. — задумчиво почесал голову парень, искоса поглядывая на своего собеседника с нездоровой усмешкой. «Наглость — второе счастье». Так обычно говорят нормальные взрослые люди. Сейчас и проверим их теорию. Хотя, применение этих слов на практике далеко не всегда завершается удачей. — Ах, значит, трахнуть? И поэтому ты мне постоянно в уши лил про прогулки, покатушки, и советовал забыть Инупи? — Хаджиме, набравшись смелости, с новой силой принялся наезжать на «бешеного пса», уже не боясь последствий, — Давай же тогда, возьми, тебе не впервой же по-любому! — Сейчас допиздишься же. — чуть склонив голову вниз, тихо сказал розоволосый, и опёрся руками о край кровати, заметно напрягаясь. — Мне всё равно терять нечего. — пожал плечами Коко, придвигаясь ближе к Санзу. Тело слушалось из рук вон плохо, поэтому парень едва не выронил стакан с водой, который решил внезапно осушить перед процессом соития — перед смертью не надышишься. Кажется, ещё одно правило нормальных взрослых людей, о котором часто молчат в тряпочку, звучит примерно так: «если тебе очень плохо, потрахайся с кем-нибудь по пьяни и расслабься». — Уверен? — в свете фар стремительнл пронёсшейся мимо дома машины хищно сверкнули безумные голубые радужки, делая сидящему рядом парню последнее предупреждение. — Я же по-хорошему хотел. Ты, наверное, ничего не… Закончить предложение Харучиё никто не позволил. Мягкие тонкие губы в отчаянии впились в шероховатые и сухие, горячий, чуть сладковатый от выпитого язык лизнул кожу, увлажняя её слюной, после чего проник в рот, переплетаясь с чужим языком, у которого, казалось, ни вкуса, ни температуры не было. Трясущимися руками Коконой схватился за ворот рубашки Санзу, грубо потянул на себя, и лёг снизу, заведомо давая понять, какую позицию занимает в сексе. — Ну же, псина, покажи мне, на что способен, хватит притворяться. — разорвав поцелуй, прошептал Коко, обхватывая ногами бёдра парня, и с вызовом посмотрел в глаза, показывая, что ни капли не боится. Хотя, честно признаться, было очень жутко и страшно. Ответом послужил тихий, почти болезненный смех и ласковые движения тёплых пальцев на талии. Они медленно, словно издеваясь, приподняли свитер, коснулись обнажённой кожи, чуть сжимая её, и плавно двинулись наверх, стягивая следом за собой ненужную одежду. — Как жаль, что ты сегодня не в том красном платье, Коко. — прошептал Харучиё, покрывая шею парня нежными поцелуями, от которых сейчас тошнило чуть ли не больше, чем от выпитого спиртного. — Знаешь, как я мечтал трахнуть тебя в нём прямо в том кабинете? Посадить на стол, скинуть нахуй твой ноут… — Говнюк, рот свой закрой! — огрызнулся Хаджиме, кусая мочку уха Санзу, и откинулся на подушку, сгорая изнутри от стыда и сотен противоречий, ворвавшихся в нетрезвую голову так стремительно, что он даже понять ничего не успел. — Чш-ш-ш, солнце, я не собираюсь делать тебе больно, правда, — не обращая внимания на боль в левом ухе, улыбнулся розоволосый, и, схватив парня за запястья обеими руками, принялся жадно целовать кожу на торсе, оставляя вокруг сосков небольшие засосы. Невыносимо хотелось задохнуться или схватить инфаркт от досады и обиды. Коко закрывал глаза, силясь не смотреть на происходящее, хотел бы закрыть и уши, чтобы ничего не слышать и оказаться в вакууме. Почему ты не хочешь грубо взять своё и помахать ручкой? Зачем делаешь так, словно пытаешься построить что-то своё на этих руинах? Нравится подбирать выброшенных животных? Язык Харучиё, тем временем, прочертил дорожку куда-то вниз, ниже пупка, вынуждая пьяное тело всё острее реагировать на предварительные ласки. — Кажется, кому-то очень не терпится? — дерзкий голос откуда-то снизу, звон ширинки и шуршание ткани брюк, что только что ещё были застёгнуты, вернули Коко в ту реальность, в которой меньше всего хотелось находиться. С губ сорвался первый стон — влажный язык умело облизнул головку члена, скользнул вниз, к основанию, и вновь поднялся наверх, едва касаясь взведенной от животного желания и пьяной похоти кожи. Харучиё накрыл её губами, согревая, взял достаточно глубоко в рот, ничуть не стесняясь всей ситуации. Руки Коко непроизвольно дёрнулись, когда Санзу принялся ласкать языком уретру, не выпуская член изо рта, а голос и мозг перестали подчиняться хозяину: решили показать другую часть Хаджиме — ту самую, что с нетерпением ждала момента, когда его трахнут, заполнят изнутри не только действиями, но и мыслями о ком-то, кто не принесёт душевной боли. Розоволосый словно почувствовал это на интуитивном уровне — цепкая хватка на запястьях заметно ослабла, позволяя высвободить руки. Пусть запоздало, но Коко понял — в солнечный летний день, когда Санзу впервые силой вытянул его на улицу, хватка была не такая же сильная, как сегодня. Словно в те мгновения этот безумный парень не хотел его заставлять — пытался уговорить, но на своём, особенном языке, который не понять с первого раза чужим, не привыкшим к нему людям. — Тебе всё нравится? — оторвавшись от члена, спросил Харучиё, и, окончательно стянув с Хаджиме брюки, закинул его ноги себе на плечи. — Я не хочу, чтобы ты воспринимал это всё как изнасилование или какую-то похожую на то хуйню. У меня нет желания портить с тобой отношения. — Уже испортил, гандон. — не понимая, кому это говорит — себе или Хару, злобно прошептал Коконой, но оттолкнуть или ударить никого не попытался, удивляясь тому, насколько красноречиво «бешеный пёс» опровергает свою кличку. — Послушай, — абсолютно ясный и до нервного тика омерзительный в своей честности взгляд из-под чуть опущенных век заставил Хаджиме вздрогнуть, почувствовав болезненный укол стыда за только что сказанное, причём такой сильный, что аж под ложечкой засосало. — Если ты сейчас орать или реветь будешь, я просто свалю отсюда и больше тебя не побеспокою. Ключи, если что, в коридоре оставлю, уйдёшь, как протрезвеешь. Ты этого хочешь, так? — Харучиё замер в ожидании, ничего не предпринимая, и ждал ответа, как преданная собака ждёт команды хозяина. Нормальные взрослые люди полны противоречий и не считают это чем-то проблематичным. Живут себе и живут, значения не придают. Поэтому и Коко нечего стыдиться, иногда можно дать себе слабину. Пугающая тишина выворачивала наизнанку душу и бороздила сердечные раны, срочно требовавшие лечения, поэтому и с решением медлить было нельзя. — …Останься и продолжай. — парень мысленно радовался — в комнате достаточно темно для того, чтобы не видеть его красные от смущения щёки. Благодарные нежные поцелуи последовали вместо слов, шероховатые губы терзали кожу на внутренней части бедер, сглаживая болезненные ощущения ласковыми движениями языка. Хаджиме тихо постанывал, шумно дыша, и изредка бросал на Санзу стыдливые взгляды, понимая, что единственный безумец здесь — он сам. — Чш-ш-ш, сейчас может быть немного больно. — розоволосый успокаивающе огладил одной рукой впалый живот, а другую поднёс ко рту, обильно смачивая пальцы в слюне. — Не плачь только, бедняжка, смотреть на это не хочу. Ехидная улыбка расплылась на обезображенных симметричными шрамами губах Харучиё, когда тот медленно ввёл внутрь парня первый палец, а ладонь, до этого гладившая дрожащий от возбуждения торс, переместилась на член Коко. — Сука, почему же ты такой?.. — закусив губу, Хаджиме выгнулся вперёд и сжался, неосознанно подаваясь навстречу пальцу, который уже двигался внутри него, растягивая тугое колечко мышц, чтобы протолкнуться глубже. — Какой? — наклоняясь к лицу Коко, прошептал розоволосый, коснулся губами губ напротив, облизнул их, выпрашивая поцелуй, и со всей страстью отдался процессу, увидев в похотливых пьяных глазах согласие. Время неслось незаметно, казалось, что кто-то нажал режим перемотки — Коконой чувствовал внутри себя уже три пальца, громко и пошло стонал, обхватывая руками торс Санзу, беспорядочно гладил его волосы, лицо, плечи, не зная, куда деть себя от желания, нестерпимо тянущего низ живота. Создавалось впечатление, что та стена, которая была выстроена между ними, в мгновение ока разрушилась, стёрлась в порошок, превратилась в пепел от сигареты, и разлетелась по ветру. Харучиё продолжал целовать парня, иногда подавал голос, сдавленно рыча — Коко больно и страстно кусался, но это ещё больше сводило с ума, лишая остатков терпения. — Самая ебанутая часть процесса, сука, — рыкнул Санзу, поднял взгляд куда-то вверх, выгибая шею, и неторопливо толкнулся членом внутрь Коко. Не увидев признаков боли на алом от возбуждения лице, крепко обхватил руками бёдра парня, одним плавным толчком вошёл примерно наполовину, после чего остановился, давая партнёру привыкнуть. — Всегда это ненавидел, — прислонился взмокшим лбом ко лбу напротив, прикрыв глаза. — Тебе не слишком больно? Отчего-то на слове «всегда» у Хаджиме болезненно кольнуло в груди, а с губ вместо стона чуть не сорвался вопрос: «И сколько же у тебя таких было?», но парень вовремя замолчал, плотно сжав губы. Какая ему, впрочем, разница, если это только на одну ночь? — Просто трахни меня уже побыстрее. — посмотрев куда-то в стену, грубо отрезал парень, складывая руки по швам, чтобы не касаться Харучиё. — Я ждал этих слов. — быстрый поцелуй в висок, кроткая, несвойственная этому пугающему лицу улыбка, и следующий толчок — Санзу вошёл до основания, подавив в себе желание начать грубо и быстро двигаться в теле Коко. — Но не в таком тоне. Ты мне очень нравишься, слышишь? — взял лицо напротив в ладони, погладил пальцами худые щёки, моля услышать его хотя бы сейчас и отреагировать на признание. Последнюю фразу Коконой как раз и постарался пропустить мимо ушей — нельзя это запоминать, ни в коем случае нельзя. Нормальные взрослые люди не обращают внимания на чьи-то чувства и живут для себя, ведь так ни капельки не больно. Чёрт, какая же это мерзкая ложь! Горячие слёзы отчаяния хлынули из глаз — накопленные за долгое время эмоции вырвались наружу. Хаджиме беззвучно плакал, осознавая, насколько жалко сейчас выглядит, вспоминал Инупи, счастливые моменты, которых у них, честно признаться, было предостаточно, ощущал на сердце новый груз — тяжесть предательства своих же чувств, хранившихся в сознании долгие годы. В отчаянии хватался пальцами за тело Санзу, причиняя себе боль, одновременно утопал в похоти, ненавидя себя. Коко нравилось всё, что сейчас происходит внутри тёмной тесной комнаты, нравилось и то, что произошедшее этой ночью можно будет списать на алкоголь. — Иди сюда, не реви. — тёплые руки прижали к себе, пытаясь утешить. — Я всё понимаю, пусть и долбоёб. Безуспешно — Коконой заплакал в голос, обнимая парня в ответ, и в слезах попросил довести начатое до логического завершения, шепча что-то беспорядочное о том, как его всё заебало и как он сейчас запутался. Внизу, где-то в районе паха, было невыносимо приятно — Харучиё, шепча дурацкие, раздражающе милые слова, двигался в теле Коко быстрыми, но осторожными толчками, с некоей толикой безумия вглядывался в глаза, суровое выражение которых сейчас выглядело несколько комично на фоне слёз, играл, стараясь затмить собой все неприятные эмоции, с искусанными сосками, и бесконечно, жадно, по-собственнически целовал тонкие губы. — Я схожу с ума из-за тебя ещё больше, — после очередного поцелуя тихо сказал Санзу, делая более резкие толчки. — Влюбился как, представляешь? Коконой опять старался не обращать внимания, сосредотачиваясь на ощущениях внизу, громко стонал, когда головка члена Харучиё задевала простату, царапал спину розоволосого, ногтями взгрызаясь в кожу, и в бесконечном отчаянии плакал — успокоиться не получалось. Слишком много впечатлений за этот вечер. Как ни старайся — не забыть. — Я в тебя кончу? — лизнув мочку уха, сказал Санзу, опалил ушную раковину своим горячим дыханием, и чуть потянул зубами длинную серьгу, чтобы проверить, услышал ли его захлёбывающийся в слезах и стонах парень. Тот, разумеется, всё слышал, но промолчал — не понял, то ли его спросили, то ли поставили в известность. Коконой в принципе думал лишь о том, как грубые тёплые руки ласкают его член, и как приятно чувствовать внутри себя кого-то, кто не пытается выпотрошить душу и сделать больно намеренно, как физически, так и морально. Тщательно, но тщетно пытался избавиться от навязчивых воспоминаний, связанных с Сейшу, чтобы стыдно потом ни перед кем не было, и запоздало, уплывающим в небытие сознанием понимал — будет. Только перед кем?.. Ещё пара жёстких, более агрессивных толчков, и Харучиё с довольным рыком кончил, изливаясь внутрь Хаджиме. Осторожно, боясь причинить боль сменой позы, приподнял тело парня одной рукой, усадив к себе на бёдра, и сразу же продолжил двигаться, не оставляя без внимания налитую кровью плоть. — Не бойся, кончай, ты же хочешь, — Санзу положил голову на плечо Коко, шумно вдохнул запах мягких светлых волос, теряясь в нём, забывая все свои проблемы — говорить о них никому не хотелось, себе самому в том числе. — Будь со мной, Хаджиме, я тебя не обижу. М, что скажешь? Ответом послужил рваный стон, пульсирующая дрожь в бледном истерзанном теле, и тёплая вязкая жидкость внутри ладони. Коконой обессиленно уткнулся носом в шею Харучиё и продолжил плакать, иногда заходясь в кашле, словно пребывал на грани истерики. — Ты, наконец, можешь всё отпустить, у тебя получится, ну же, Коко, — раздался мягкий голос над ухом, и парня уложили на постель, укрывая одеялом, обняли, сгребая в охапку, — Оставайся до утра. Вместе пойдём в офис, — предложил Харучиё, немного замялся, подбирая нужные слова. — Но если уйдёшь один… тогда я больше не приду к тебе. Договорились?..

***

Когда Санзу проснулся утром, постель рядом уже была холодная. Ни записки не было на столе, ни пресловутого сообщения в мобильном. Розоволосый со злости ударил кулаком в стену, снова сбил недавно зажившие костяшки в кровь, и дрожа всем телом от злости, граничащей с горем, полез в тумбочку, закинулся доброй порцией разноцветных таблеток, которые в последнее время старался употреблять как можно реже. Сомкнул веки, повалился обратно на кровать, чтобы дождаться момента, когда они, наконец, подействуют. Почувствовал запах волос Коко на подушке, вырвал её из-под своей головы и со всей силы метнул в ту же многострадальную стену, после чего свернулся калачиком, словно брошенный сторожевой пёс у порога дома. Опять всё идёт по накатанной. И почему ему так не везёт? Нездоровый истерический смех заполнил собой всё пространство в этой серой и унылой комнатушке, не оставив места ничему и никому другому. Новая сигарета тлела между пальцев Коко. Тот сидел у себя в кабинете, и, нарушая все принятые в ней порядки, курил одну за одной, бесцветным взглядом читая кучу сообщений, что за прошедшую ночь прислал ему Инупи. Ненавидел себя за то, что не хотел ему отвечать, а то и вовсе заблокировать. Пальцы то и дело тянулись в сторону списка контактов на телефоне, порываясь набрать номер, обладателя которого упоминать было неприятно или, скорее, стыдно. Парень с остервенением метнул мобильный на сраный кожаный диван, что сейчас пустовал, накрыл лицо ладонями, и опустился мордой в стол, давясь беззвучным криком. Сил ни на что не было, и о работе думать не получалось. Чёрт, всё снова пошло наперекосяк, хотя так долго держался. Медленно подняв голову, Хаджиме устремил взгляд на дверь, затем на часы, и тяжело вздохнул — хотелось подождать ещё немного. Чуда, наверное, которое может и не произойти? Не заметил даже, как стрелка на циферблате показала их с Санзу время для «перерыва». Усмехнулся сам себе, встал и молча побрёл на улицу в гордом одиночестве. Всего на десять минут. Да, всё-таки один принцип нормальных взрослых людей получилось взять на вооружение — неумение забывать нежелательные воспоминания и терзаться ими, и даже не пытаться делать вид, что забыл.