Процесс

родная!.. ты только живи, ты, пожалуйста, пиши, ты, пожалуйста, люби…

Я касаюсь пальцами ее запястья и притягиваю руку к себе поближе, чуть сжимаю и переворачиваю, наблюдая за светло-синими выступающими венами. Меня завораживают веточки причудливо-красивого дерева жизни, созданного для того, чтобы постоянно циркулировать в ней жизнь, оставляя пальцы такими же тёплыми и настоящими. Дотрагиваюсь губами чуть ниже основания большого пальца в сухом поцелуе. При достаточной тишине можно почувствовать, как бьётся пульс, и я могу сказать лишь то, что ее сердце спешит жить. О ее запястьях можно сказать не только то, что на этой мягкой коже следы звёздной пыли, не только, что это целая эстетика, а то, что хочется выцеловывать изучающе каждый сантиметр. Она смотрит на меня, и в ее взгляде непередаваемая нежность. Мне кажется, что я ее не заслужила, но она всегда относилась ко мне чуть мягче, чем стоило бы. Тут же хочется извиниться буквально за все, что происходило когда-то, за свои личные ревнивые глупости, за вспышки неконтролируемого гнева, за алый след отпечатка руки на ее щеке, сошедший ещё в том году. Мне кажется, что меня обволакивает чужой любовью, и это нежнее и ласковее шёлка. Я отдаюсь ей вся, чтобы только соответствовать. Поддеваю тонкий свитер — один на двоих — и снимаю через голову, убираю, а не откидываю. Сейчас это не порыв страсти, чтобы быстро удовлетворить ее и свои потребности стать единым жарким целым. Сейчас ей и мне (я знаю точно) хочется чувственной неторопливости. И я могу это дать. Она касается моих ключиц, разглаживает плечи, задевает выступающие косточки. Я боюсь отстраниться, вдруг все происходящее вновь окажется пьяным бредом, и томная картина рассыпется прахом, как только я выпью залпом литр ледяной минералки с мороза, обжигая газами горло. Лямки белья она стягивает щекотно и нежно, и я чувствую, как начинаю дрожать. Совсем не от холода, а от несдержанного счастливого восторга любви к этой женщине, которую хочется называть девочкой — она совершенна вне зависимости от того, сколько ей лет, сколько прошло времени с того, как этот птенец покинул родительское гнездо, сколько раз ломал свои крылья. Она смотрит чуть удивленно и целует впадинку меж ключиц — сухо и горячо, а ладонью накрывает мою руку. Я сжимаю пальцы в ответ. Она поднимается выше по шее дорожкой мягких поцелуев, смещая нежность на линию нижней челюсти и завершающий за ухом. Мне становится тяжело дышать, я вдыхаю ее естественный запах вперемешку с тонкими нотками улетучивающегося парфюма, и я растираю его по ее шее носом. Она сглатывает, и я это чувствую, прослеживая путь слюны. На ней ещё много одежды, но для меня она обнажена целиком, и я смотрю даже не на белизну кожи и россыпи родинок, я изучаю profundis ее души и, сколько бы лет не касалась этой ровной спокойной глади, все равно утягивает в омут, в котором я до сих пор не нащупала дна. Каждый раз эти темные воды окутывают меня и погружают с головой. Я не тону, но и не дышу, изнутри каждую клеточку тела заполняет теплая и чуть мутноватая вода. Научусь ли я плавать, а не оставаться подвешенной марионеткой между тем и этим? Я не знаю. И мне это нравится. В этих отношениях определенность и высокая точность были бы неуместными и неловкими, будто первые движения пальцев юнца на чужой коже. Под пуговицами рубашки тонкая майка, и я точно знаю, почему она не хочет, чтобы белая ткань просвечивала. Снимаю и ее, касаюсь беззащитных ребер, дохожу пальцами до рубцов. Рука не сжимает мою твёрже, но напряжение зверя я чувствую, хоть мы и давно научились доверять друг другу самое сокровенное в себе. Чужой выдох — выверенный с тренировками дыхания, и она опускается на простыню, закрывает глаза, жмурится от холода мертвой ткани, коснувшейся лопаток. Она позволяет найти в себе этот эпицентр расстрелянной скальпелями нежности, и мое желание вновь быть для нее всем активирует таймер. Снайпер безоружен. Она боится отпускать мою руку, а я наклоняюсь и провожу кончиком носа по прохладной коже к первому шраму у правого бедра. Чувствую подрагивания, поднимаю взгляд, а она беззвучно смеётся чему-то своему, и я борюсь с желанием сразу и просто по-своему грубовато ее поцеловать — к такой мне она привыкла куда больше и в любом случае будет рада видеть. Первое движение языком по короткому рубцу, а сама слушаю дыхание — учащенное ли, спокойное или встревоженное, как беспокойное море перед сильным штормом. Оно чуть частое, но, кажется, это лишь волнение и переживание — эта ласка не нова, но она никогда не бывает одинаковой или тем более надоевшей — каждое нежное движение пальцев или языка куда дороже даже самых замысловатых признаний в любви. Центральный — косой и самый крупный, и по нему я прохожусь дыханием, а она все же забывает про свою дыхательную гимнастику, и новый вдох резкий, прерывистый, и стон, кажется, она сдерживает только потому, что боится признаться, насколько эти ласки заставляют сойти с ума. Я поднимаю взгляд, проходясь языком вверх, а у нее закушена нижняя губа, глаза закрыты, ресницы едва подрагивают. Она сейчас явно не совсем здесь, и она, наверное, даже не ответит сразу, если ее позвать. Я кладу вторую ладонь на бедро и поднимаюсь выше, касаюсь губами уха, выдыхаю ее имя ласково, вытягивая последнюю гласную. Она реагирует не сразу, но открывает глаза и улыбается, дотрагивается рукой до моих скул, проводит пальцами по линии нижней челюсти и обводит губы. Я не удерживаюсь, я люблю, я целую ей пальцы с той же отчаянной решимостью, с которой когда-то разодрала свое и ее сердце. Помню, как эти пальцы держали тонкий и чувственный инструмент, а я не могла не смотреть. Не знаю, как мне хватало ярости разбить очередную скрипку и отшвырнуть обломки в те моменты, когда ярость и обида пожирали изнутри так, что нынешние демоны могли бы позавидовать тому буйству, наполнявшему тяжёлую после сигарет и бессонницы голову. Она тянется за поцелуем, и я не отказываю, не закрываю глаза, а касаюсь ее чертовски нежно, в эти мгновения я не умею по-другому, для меня сейчас она хрупкая, хоть и я знаю, что эта девушка умеет быть очень сильной, наверное, даже сильнее меня, хотя в этом и сложно признаться. Я знаю эти губы, этот вкус, пусть сейчас нет гигиенической помады, все только настоящее, с маленькой трещиной на нижней губе в уголке, и я мягко лижу и здесь. Не хочу оставлять на ней мест, где я бы ни разу не коснулась, чтобы потом этих точек касались другие, те, к кому она приходит до или после меня и берет или отдается с тем жаром, который присущ северным людям. И я уже не считаю это предательствами. Она находит удовольствие в каждой, и я не осуждаю. Я знаю то, что во всех жизнях мы найдем друг друга, обязательно узнаем и будем вместе. Знаю, что после всех женщин она вернётся ко мне и будет смотреть так, как никогда не смотрит на своих любовниц — я подметила эти особенные искорки нежной любви — к этим лишь жар и страсть, а здесь собачья верность. После поцелуя я отстраняюсь, сгибаю ее ногу и целую звонко в колено. Она вновь мягко, едва слышно смеётся, и я целую ещё раз. Я бы писала и писала стихи о ее городе, о ее ключицах, увечьях и чувственных пальцах, о лжи с прямым взглядом, о боли, отражающихся лишь в глубине глаз. Снайперская история бы узнала целый многотомник концентрированной любви, которую я до сих пор не могу себе позволить, чтобы не пожалеть. Оставляю себе шанс не помнить. Мы лежим рядом, и она обнимает меня, а у меня в груди горячо и сладко, тянуще, будто подрагивающая натянутая струна. Сейчас не помню прошлого, чтобы не испортить момент, не думаю о будущем — ее единственная стабильность — непостоянность. Мы никак не можем совпасть ритмами снова, примириться с болячками друг друга, синяками, набитыми о скалы равнодушия окружения. Я никогда никому об этом не признаюсь, я не умею быть в этом плане слабой, чтобы рассказать, что мое прошлое, моя история на самом деле всегда со мной. Я знаю, что она всегда где-то рядом.