Что скрывает одеяло

— Эрен… Жан совсем рядом, — Армин не смотрит, Армин лежит к нему спиной — и все равно знает, что взгляд Эрена направлен на его лопатки — прозрачный от возбуждения, где бы они оба ни находились: в казарме, на тренировках, на приемах у королевы или в общей столовой, играя в карты на глазах у всех — ах, простите, на спор. — Да дрыхнет он, — успокаивает его Эрен, как бы в подтверждение кивая на Жана, чья голова прижата к изголовью кровати — то ли к дереву, равномерно покрытому красной краской, то ли к чернильно-черному силуэту, при свете одной лишь свечи кажущемуся сплошным расплывчатым пятном, назойливо маячащим где-то на периферии. — Нажрался в хламину, и дрыхнет теперь без задних ног, морда лошадиная. Ну надо же сколько ненужных слов для такой щекотливой ситуации… Эрен тут же виновато утыкается носом в шею Армина, нагретую волосами и его собственным дыханием, но, стоит Армину лишь слегка набросить на него свою легкую тень, утыкается уже в щеку — так же виновато — с едва заметной полоской от подушки. — Очаровательно… Ты — очаровательный, Армин. — Он готов терпеть столько, сколько потребуется, успокаивать всеми известными ему словами, понимая: так и должно быть, так правильно; с самого первого раза импровизация не раздражает, ощущения все интереснее, духота от того, что в казарме слишком долго не проветривали, — головокружительнее. И целует-целует-целует-целует… — Тише, пожалуйста! — Армин зажимается почти сразу же; слыша, как несвоевременно его голос срывается на несколько тонов выше, зажимается еще сильнее. Ни следа детской развязности. Возможно, в будущем. В настоящем Эрен мягко берет его за ладонь — как всегда, слегка потную — и касается губами каждого пальца, худого и мозолистого, по ощущениям — точно камушка, пока не отшлифованного морскими волнами. Армин, наконец, сдается. Обмякает. Под натиском двух рубежей он позволяет расстегнуть пуговицы на спальной рубашке так, чтобы ткань мягко соскользнула с плеча, и выжидающе затихает, предчувствуя ласку, которую уже успел полюбить: языком Эрен умеет управляться не менее искусно, чем членом. Как бы в подтверждение Эрен хихикает куда-то между шеей и плечом, перебив его мысли, трется членом о поясницу, где тут же остается след смазки, и улыбается так бесстыже, что появляется ямочка на щеке — черта с два, до развязки еще очень долго. Кому-то другому на его месте таких прикосновений было бы достаточно, чтобы поторопиться, поставить собственный комфорт на первое место, но Эрен не «кто-то». Вместо этого он тупо залипает, открыто любуясь свечным бликом на плече Армина: золотистый мед жаркого лета — пить бы его, до аллергии — уже сошел. — А-а-армин, — очень тихо зовет он, растягивая гласные, — можно я?.. — вопрос так и остается незаконченным, а его губы на шее отрезвляюще-прохладные, словно родниковый ручей, язык же наоборот — обжигающий, как скуренная до фильтра сигара. Армин живой и сочащийся. Потрясающий. Пока не растраханный в эту летнюю ночь, он осознанно толкается назад, разом осаживая все согласия и отрицания. Дразняще, раззадоривая… Во рту резко пересыхает: чтобы Армин — Армин, всего минуту назад испуганно просящий его быть потише, вздрагивающий от каждого шороха в темноте, — сам стал инициатором… Он как будто издевается, ей-богу: всаживает иглы — ножи, пули, острые крючки на троссах УПМ — в стольких людей, но Эрен словно единственный, кого он хочет дразнить вечно… Черт возьми! Такими темпами и кончить раньше времени не стыдно, зажав вот так руку между колен и думая о таком Армине — о новом Армине, о доступном Армине, об Армине с трогательно поджатыми пальцами на ногах, об Армине, против воли заставляющем выступать на сцене, не зная текста. В любом случае это не ответ с его стороны. Эрен успокаивающе дует ему в основание шеи — не волосы, а столичное золото. На мгновение даже позволяет себе поверить, что Армин на самом деле принадлежит ему, так просто и естественно, как сила титана принадлежала его отцу, или — как принадлежит красный шарф его самой любимой, самой красивой сестре; на мгновение все, что нужно Эрену, — это не Сигансина, не родной дом и не вся свобода на свете, мнимая или настоящая, а лишь этот островок спокойствия, где даже их общие планы, заливистый смех и мысли о будущем затихают до едва слышного эха, на которое хотя бы сейчас можно не обращать внимания. — Тшшш, — у него болезненно стоит, когда он шепчет это на ушко, — сейчас может быть немного неприятно. Не дожидаясь разрешения, тихо сплевывает себе в ладонь, старательно размазывая слюну, а в ответ — слышит лишь чистый, приглушенный звук, как шипение змеи, которая выползла в молочный туман: никогда еще на его памяти Армин не был таким покладистым. Это просто невыносимо — когда его волосы, кожа и очаровательное смущение, смешиваясь между собой, пахнут так, как могли бы пахнуть только фрукты, лежащие под мягким солнцем, истекающие соком и щедро посыпанные молотым перцем… Тишина вокруг давит на уши, терпение истончается, как грифель идеально заточенного карандаша, стоит Армину лишь почувствовать палец Эрена у себя между ягодиц. Теплый. Липкий. С ногтями, подстриженными под самый корень. Ни привычных поглаживаний по бедру, ни по талии — должно быть, Эрен либо сломает себе кость, либо вывихнет сустав, при такой-то позе. — Эрен, пожалуйста… — уточнить, что именно «пожалуйста», у Армина не хватает ни смелости, ни сил, он просто хочет… поудобнее, но в последнюю секунду словно передумывает и смотрит вперед широко распахнутыми глазами; след от смазки на его пояснице стягивает кожу уже гораздо ощутимее. Эрен нервно хихикает — что, почему и зачем он так медлит, он и сам не знает, это едва ли можно назвать вредностью. Ради Армина он готов быть тем самым безумцем, который бросается со скалы только чтобы на краю смерти насладиться настоящим, ценой своей жизни подарить ему хотя бы немного чувства защищенности. Ради Армина, да. Конечно, только ради него он на мгновение убирает руку — и тут же ныряет в теплую мокрую тень между его ягодиц, снова и снова, круговыми движениями, из стороны в сторону, ощущая всякий раз слипшиеся от слюны и масла волоски… Нажимает чуть сильнее — тугая, жаркая теснота, с трудом поддающаяся даже после прошедших ночей, — и, наконец, проталкивает внутрь — только ради Армина-только ради Армина-только ради Армина… …Вокруг все тут же ожидаемо сжимается, хочется проникнуть глубже, словно Армин уже не мог без Эрена — без его пальцев, его неловкого шепота, его губ под ушком, как Эрен не мог без него самого, Армина, — все ангелы, Боги, если вы вообще существуете, вы свидетели, что Эрен Йегер, Атакующий титан, защитник всего человечества, от единой мысли о себе внутри Армина чуть не кончил, лаская его под одеялом, чтобы никто не видел. Приходится оторваться на секунду, потому что Армин отвечает ему, но не словами: вгрызается в подушку, судорожно сжимая пальцами простынь, влажноватую то ли от слюны, то ли от пота — должно быть, второй рукой дрочит сам себе. Мышцы на его животе сухо перекатываются под кожей, сокращаясь в такт движению пальцев внутри — уже двух. Армин призывно двигает бедрами, помогая и ему, и себе, тихо выдыхает сквозь стиснутые зубы. Ласки Эрена… Теперь, напротив, они слишком коротки. Армин жаден до них — для него нет ничего лучше, чем жар человеческого тела, отрезающий от ночи лишний час на рассвете. По ночам свет свечей не прогоняет темноту из укромной тесноты спальных комнат, лишь призывает ее ближе, еще ближе, обступить со всех сторон: так они и лежат в тишине, переплетаясь ногами. — А-ах… — кажется, он не узнает свой голос, он и сам сейчас — иголка, случайно загнанная под ноготь, запоздало прикрывает рот ладонью, чтобы скрыть прерывистость дыхания, еще сильнее вжимается щекой в подушку и зажмуривается до успокающе-лживого шума в ушах. Что там голос… Эрена он знает ближе, чем Микаса, ближе, чем покойные родители, интимнее, чем кто-либо на этом свете. Эрен, впрочем, думает о нем точно так же, ласкает быстрее, все настойчивее, трется пуговицами на спальной рубашке и аккуратно добавляет третий палец. Как, наверное, восхитительно Армин выглядит… там, под одеялом — за русым пушком, внутри, где Эрен пока не касался его языком... почему-то. Если бы он умел рисовать, то изобразил бы это самыми хищными оттенками в палитре. — Живой. — Четко и понятно, ничего лишнего, потому что язык нужен только для того, чтобы выразить чувства более сложные, чем те, что можно произнести вслух. И Армину нравится, как он шепчет это ему в ухо. Рефлекторно сжимаясь вокруг пальцев и отвечая встречным движением бедер на каждый рывок, он очень хочет увидеть, как двигаются его губы — но пока что может лишь воображать, вслушиваясь в обрывки слов и неровное дыхание. А еще — в предательское поскрипывание кровати и шорох одежды, которая почему-то не снята с них обоих. Вряд ли Эрен будет еще долго растягивать его пальцами, головка его члена на пояснице скользкая и тяжелая от прилившей крови — на такое у него просто не хватит терпения. Дальше Армин уже перестает быть внимательным. Эрен тоже, хотя не сказать, что он вообще хоть за чем-то до этого следил. — Повернись немного, — просит он, вспотевший и реальный у него за спиной, втягивает носом воздух — медленно, шумно, почти по-звериному. Желания материальны, чтоб их. Снова тонко скрипит кровать. Армин не просто выполняет его просьбу — Армин просовывает руку между их телами и раскрывает себя кончиками пальцев, предлагая, наверняка мысленно пообещав себе взять реванш чуть позже. — Армин, блять… — Эрен совсем не ожидал от него такого напора, который, оказывается, таился в его Армине под слоем очаровательной невинности; как будто вся его тщательно сберегаемая нежность, хранимая все шестнадцать лет, щедро вырвалась наружу только сейчас — и Эрен встречает ее, нежность ради нежности, — своей. Пальцы он вынул уже давно, и теперь осторожно, не торопясь гладит ими его лицо, тыльной стороной ладони вытирает влажные щеки, тихо шепча что-то непонятное — как всадник, который успокаивает взволнованную кобылу, что боится незнакомых людей. Жарко. Одеяло хочется скинуть к чертовой матери — под ним Эрен течет щедро, пачкая уже между ягодиц Армина: соленый, сладкий Армин, сочное зеленое яблоко, пригретое солнцем в летний день — поглаживания его не успокаивают, но раззадоривают. Он вжимается лицом в подушку — прямо в пятно от его же слюны, разводит ноги как-то совсем по-блядски, а потом трется-трется-трется своей дыркой о его член. Знает, что делает, засранец, заботится об удовольствии не только своем, но и об удовольствии Эрена, думая, что в следующий раз обязательно окажется на его месте. Хорошенький у них получается тандем, думает про себя Армин, сравнения то с лошадью, то с фруктами, то с собой… Вслух не озвучивает, хотя и хочет, правда хочет, даже отрывается от подушки, чтобы она не заглушала звуки. Эрен совсем рядом, вот же он, за спиной, от нетерпения елозит на влажных простынях, сбивая их в пену и рождаясь из них плавным толчком бедрами… Резкий вдох, который он делает в эту секунду, кажется Армину слишком громким. — Больно? — Наверное, этот вдох отражается где-то в Эрене — он тут же испуганно дергается, собираясь все прекратить в тот же момент. Армин снова не отвечает, и его молчание красноречивее любых аргументов — словно рассыпалось бисерное ожерелье. — Хорошо-хорошо. Прости. Кожа к коже, лопатки к груди. Пульс Армина упруго бьется на языке — Эрен неосознанно прижимает жилку на его шее чуть сильнее, чем хотел, чувствуя, как бешеный стук сердца без промедлений раздается в его собственных ребрах, эхом — от головы, плывущей от духоты, пота и запаха хозяйственного мыла. — Не так сильно, — Армин по-прежнему на него не смотрит, сладко-приторно пахнущий, подрагивающий, с до тошноты приятной на ощупь кожей и тоном человека, который действительно знает, чего он хочет. Его шея — о боже, его шея! — вся в следах от зубов, потная и блестящая от слюны. Нежность, с которой он произносит эту фразу, не сходит с языка, зато исходит изнутри, впрыскивается в воздух каждый раз, когда Эрен слушает его с особым вниманием. Слишком много ощущений, понимают они оба. Выполняя просьбу Армина, Эрен чуть меняет позу — незаметно, чтобы кровать не скрипела, — и перехватывает его под живот, нарочно задев ладонью напряженный член. Армин ожидаемо призывно выдыхает — о, с какой неловкостью он позже будет все отрицать! — дергается немного вперед, однако тут же замирает самым позорным образом, потому что его ноги, сведенные параличом, в этот момент предательски разъехались по простыне. Мыщцы то сжимаются, то поддаются, позволяя Эрену двигаться легче по смеси слюны, смазки и масла, которое они добыли уже не помня где и не помня когда. Эрен касается позвонка на шее Армина пальцами в масле, сдержанно блестящими в свете свечи и пахнущими так, что подмывало слизать с каждой фаланги, ласково дует — и снова мажет языком широко и щедро. Его Армин — из-за неопытности ли, или нежелания ощутить скорую разряду — все еще охватывает поразительной узостью — чем еще можно подавить такой голод, кроме как спонтанностью?.. Армин не понимает, просто не хочет понимать — все, о чем он сейчас жалеет, так это о том, что не может потереться об Эрена грудью — а уж из-за позы ли, в которой они находятся все это время, или из-за его собственной боязни понаделать лишнего шума сменой этой самой позы — не важно для них обоих. В точности как и вчера, и позавчера, и неделю назад, Эрен толкается как надо — медленно, с оттягом, внутрь и назад, без пошлого хлюпанья — распаленный и сияющий, с наверняка прикушенной от усердия губой, такой… естественный именно внутри. — Эрен… — Армину и самому сейчас совсем ничего до оргазма, до минутного отупления чуть дольше, чем Эрену, но почему-то важнее беречь его до конца, — тебе неудобно так… — Черт возьми, он его не видит, не видит: ни лица, ни члена — целиком, с его бегущей венкой, показавшейся красной головкой… Представляя ее, насаживается до конца, стонет его имя, не дотягивая до последнего слога, упираясь коленями в мокрую от их общего пота простынь, распахивает глаза, огромные и черные в темноте, настоящие колодцы с нефтью… Эрен отстраняется лишь после пяти глубоких толчков, когда мышцы внутри расслабляются, и кончает ему прямо на горящую поясницу. Тут же прижимается ртом к его липким губам, с которых слетели одновременно и протестующий стон, и охрипшее ругательство, надломленное как раз в середине «чьей-то матери». — Не злись, — он поддевает двумя пальцами его подбородок и притягивает к себе куда ближе, чем ему обычно разрешено: стирает рамки и не стыдится, — я утром застираю. Армин в ответ сдувает с его влажного лба прядь и вглядывается в искаженное восторгом лицо с мерцающими глазами — он приподнимается на локтях, чувствуя, что ему, обычному человеку, не достичь той высоты, где теряется любой вес и не действует законы, ни физические, ни нравственные, ни божественные… «Кролики ебучие», — лежащий на соседней кровати Жан не верит ни в какие законы, но точно знает: если эти двое сейчас же не заткнутся, то неоднократно нарушат все сразу.