Вторая юность

      В комнате — сумрак. Надя недовольно щурится — что-то в темноте стала плоховато видеть, стоит морковки побольше есть, в конце концов, с маслицем она очень даже — и включает настольную лампу. Свет оставляет углы тёмными, но выхватывает четкий силуэт кошки на стуле рядом. Она лижет лапу, чавкая так, будто ест что-то очень, очень вкусное.       Надя задёргивает тяжелые плотные шторы и усаживается за стол. Проверяет, насколько заряжена батарея её телефона, не с первой попытки («Опять не той стороной, да что ж такое!») подключает наушники и медленно разыскивает нужный значок, сосредоточенно тыкая пальцем в экран. Запустив наконец нужное приложение, она выпрямляет руку, чтобы взглянуть на мелковатый текст с более удобного расстояния.       — О, Нюрка в сети! — радуется она и тыкает в кнопку для созвона. Ноготь слегка клацает об экран.       Проходит едва ли минута.       — Привет-привет, роднуля, как ты там? — Надя улыбается, глядя на свою собеседницу. — Я? Да как обычно. Вчера вот засиделась, стрим смотрела, ну ты знаешь, по той игре, так вот, легла в три ночи — а мне в пять надо вставать Козу доить. Да что ты так удивляешься каждый раз? Так и зовут её — Коза. Ну правда же, так и зовут... Васька? А, сидит рядом, лапу жрёт. Чавкает так, что и тебе небось слышно. Сегодня огурец опять из банки спёрла. Представляешь, банку не опрокинула, я только по волосьям в ней поняла, что дело нечисто. Смотрю — лужа на столе, та-а-ак... а она сама под столом сидит и огурец жрёт, урчит аж, будто кусок мяса дала или яйцо там. Дурная она, хоть и Премудрая.       Надя замолкает, улыбается, смеётся, слушая собеседницу. Кошка топчется на стуле, будто уминая и так промятое сиденье, сворачивается клубком. Но не дремлет — щурится на лампу, смотрит на свою хозяйку.       — О, так ты тоже уже прочитала! А-ах, я так рада, что ко мне та птаха прилетела — и что я ее сфоткать успела. Бачила её ещё пару недель назад, но только сегодня сфоткала. Комментов уже столько, — она прижмурилась. — Отойдешь? О, я тоже отойду, чай себе сделаю. Телефон с собой не возьму, пожалуй... Ага.       Едва Надя встает, Васька тут же соскальзывает со стула, вьётся под ногами, мявкает на все лады, подмуркивает.       — Ну чего тебе? Я тебе давала уже ужин, и не проси больше, а то колобком станешь! — шугает она кошку.       Проходя мимо трюмо, Надя ненадолго останавливается и смотрит на себя. Да уж, рыжины в волосах давно нет, и хна смылась. Стоит внуков попросить, чтобы завезли как-нибудь, наверное, да помогли б покрасить...       Поправив хитро завязанный платок — ручная роспись, подарок невестки, она проходит на кухню и ставит чайник. Банка с чёрным чаем — отсыпать в сеточку для заварки, чуток рябины — позже выловит ложечкой и съест. Подумав, добавляет сморщенные солнечные ягоды облепихи и ставит банки по местам. Чайник как раз выключается с громким щелчком, и она льет кипяток в чашку.       Кошка всё так же крутится под ногами. Надя случайно наступает ей на хвост, та мявкает, как обиженный ребёнок, и шарахается от руки.       — Ну Васька, ну прости ж ты дуру старую, ну не со зла я, не специально, Ва-аська...       Та не слушает, убегает. Надя тяжело вздыхает: попробуй же, рассмотри в тёмном коридоре кошку, у которой вся спина чёрная!       Дойдя до своей комнаты, она ставит чашку на салфетку, тяжело усаживается на стул и тянется к наушникам.       — О, ты уже вернулась. Ну прости, долго ждала?..       Надя кивает и снимает свой платок.       — Вот, смотри. Шёлк это, невестка сама расписывала. Невестка? Это жена моего сына. Еленой зовут, у неё свой небольшой магазинчик. Ага, смотри...       Она крутит платок и так и сяк, пытаясь дать его рассмотреть получше.       — Ну хорошо, я утром его разложу и сфоткаю, он новый, сегодня вот впервые надела. Мм... да и не припомню, больше двух десятков точно.       Она задумчиво улыбается и потихоньку, чтобы этого не было видно через камеру телефона, тянет к себе общую тетрадь в зеленой клеенчатой обложке и записывает, что Энни можно подарить красивый платок. Буквы — большие, округлые, почти печатные, без хвостиков. Абажур лампы отбрасывает жёлтую тень на бумагу.       — Можешь подсказать? Я вот думаю уже, что хочу себе ноутбук, — говорит она почти небрежно. — И играть поудобнее будет, и блог вести, и фото обрабатывать полегче, чем на телефоне. Телефон-то мне уже год назад подарили, как раз в декабре, я с ним освоилась, думаю и с нотбуком получится, — она замолкает, выслушивая ответ подружки, и аж сияет улыбкой. — Точно-точно тебе говорю! Ну да, я тебе верю! Ну и что, что тебе только пятнадцать, ты в технике разбираешься всяко лучше, чем я.       Надя хмыкает, демонстративно надувается, как мышь на крупу, и, не выдерживая, смеётся.       — Да ну тебя! Ежели б не телефон, стала бы я блог вести? Стал бы он таким популярным, если бы не фотографии, что я с телефона делаю? Да и с тобой разве смогла бы познакомиться? А?.. Ну... Так бы и куковала у себя в дому с кошкой да с собакой. Газету вон до сих пор выписываю... Ну да, а куда тут в селе ходить, да ещё зимой? Весной да летом хоть на огороде есть, что поделать, а вот зимой — сиди дома, как сыч, да снег чисти, чтоб тропка от двери до калитки была. А, да всё нормально, все так живут, это я оторва, — она фыркает, — что в юности, что сейчас.       Она замолкает, отхлёбывает чай. Горьковатый, с лёгким маслянистым привкусом, без сахара, ещё и подостыл, как она любит. Загибая пальцы, перечисляет, что ей от ноутбука нужно, что она делать за ним хочет, понимающе кивает, уточняет, уточняет, уточняет...       — Так, ага... Кидай ссылки, посмотрю, как договорим. Вот спасибо! А теперь давай на английском попробуем побалакать? Ой, поговорить, то есть, поговорить.       Где-то с час они разговаривают уже на английском. Надя медленно, с трудом подбирает слова, переспрашивает, говорит с чудовищным акцентом, мешая и свой родной говор, и чудной австралийский, и когда-то изученный, но почти бесследно растворившийся в памяти немецкий. Кошка, давно уже простившая хозяйку, мурлычет у неё на коленях, сонная и разнеженная.       — Ох, уже time поздно, — спохватывается Надя. Моргает медленно, как сова, трясет головой и уточняет: — Поздно уже, заболтались. В голове совсем... эм... как это будет... да, porridge. Хорошего дня тебе, моя dear.       Распрощавшись, она снимает наушники и трёт лицо ладонями. По-хорошему бы посмотреть ссылки, чтобы завтра озадачить внуков, набросать в тетрадке текст для завтрашней записи в блог, как раз и фотографии уже сделала — с синицами и воробьями, облюбовавшими сделанную из старой бутыли кормушку. Но время, время, и глаза уже ноют, и голова действительно не варит, и вставать уже через четыре часа...       — Так... — Надя аккуратно разминает пальцы и просто отмечает дела на завтра: подоить козу, накормить всех — и козу, и собаку Рыжульку, и Ваську, сфотографировать соседку, когда та придёт менять хлеб на молоко, посмотреть ссылки от Энни, созвониться со внуками, достать коробку с шариками — пора бы уже ёлку ставить...       Она берёт кошку на руки и осторожно перекладывает её на своё место, надеясь, что с тёплого стула она не сразу соскочит и даст спокойно постелить постель.       Надя улыбается. Впереди Новый год, впереди ещё много чудесных, чудесных дней.