встречный вопрос

их общение началось в интернете, продолжилось — в кровати сакусы, на его идеально вычищенном подоконнике с видом на каменные джунгли и стиральной машинке. на кухне общение временно прервалось. киёми сказал, что ебаться на обеденном столе — кощунство. атсуму даже не знал, что это значит, но сделал вид, что всё понял. загуглил по пути домой, толкаясь в электричке за единственное свободное место. мия сходил с ума временами — так говорили его домашние, наблюдая, как он поминутно проверяет телефон на наличие новых уведомлений и глупо улыбается, всё же находя нужные оповещения. сакуса говорил, что ненавидит, когда люди его касаются. приятно было не быть человеком. сакуса говорил, что ненавидит, когда люди его касаются, а его бледная кожа таяла под горячими пальцами мии. киёми сдавался под напором поцелуев, крошился и рассыпался — атсуму с удовольствием собирал его обратно, любуясь каждой частичкой, каждым кусочком цветного витража, которым был сакуса (полюбившиеся — забирал себе, клал тайком в кармашек и всегда носил c собой, как самодовольную улыбку и арбузную жвачку). сам мия был, наверное, набором лего. до пизды дорогим, красивым, но — по сути — несложным и бесполезным в реальной жизни. незаменимым для любителя. шутка. все конструкторы взаимозаменяемые. сакуса поставил его на полку, протирал пыль по расписанию и складывал новые фигурки из одних и тех же деталей (если нужно, то терпеливо докупал новые) с такой концентрацией и вниманием, что было бы обидно не получить потрясающий результат. — я перфекционист, — говорил киёми. — всегда завершаю начатое. атсуму думал, что их общение не должно заканчиваться. атсуму думал, что если киёми его выбросит с полки, то он вопьётся в его пятки и сакуса станет вторым ахиллом. мия даже не знал, что может быть таким мстительным, прилипчивым и привязанным, но, видимо, в lego store недавно был новый завоз. их общение началось в интернете с нелепой шутки, взаимной подписки в твиттере, бессонной ночи и череды плохих решений. один из них всегда следил за гигиеной сна, второй — был ночной прогулкой, глотком свежего воздуха, барбитуратом. атсуму снова пришлось гуглить, что это такое. он был плох в метафорах, разговорах по душам и саморефлексии. на удивление, хорош в поцелуях, объятиях и общении. — руки мёрзнут, — жаловался сакуса. мия грел его пальцы вместо перчаток. — я никогда не был ни с кем близок, — признавался он. атсуму ставил их селфи на парную аватарку, ездил к нему через весь город отдать парочку роз (тогда ещё не зная, что у сакусы аллергия) (зато у них было много общего, у киёми и цветов, в смысле), целовал его родинки — на лице, руках, спине, животе и коленках, до чего только мог дотянуться — и знал, что киёми любит отвратительный лавандовый раф со вкусом полевой травы без сахара. — я вряд ли сделаю тебя счастливым. атсуму верил каждому его слову, но больше всего верил своим глазам: мозаика складывалась в картинку только самим мией. то ли радоваться, то ли плакать от того, что подобрал нужный пароль, угадал кодовое слово, отмычкой вскрыл античное сердце сакусы — мия не понимал. он гуглил: что это такое? почему оно бьётся и жжётся, совсем как настоящее? что мне с ним делать? гугл задавал встречный вопрос — а разве это не очевидно? сакуса киёми никогда не врал, всегда следовал своим правилам и жил по своим прогнозам и принципам. атсуму был единственным исключением. общение они продолжили на кухонном гарнитуре.