снег

Я знаю, откуда ты. Я знаю твой секрет. И как бы хорошо ты не хотел его от меня скрыть своей показательной улыбкой — фальш. Я вижу это, разве ты не знал? Не думал о том, что вокруг тебя не одни лишь глупцы, что верят твоему «я в порядке», или «мне нечего скрывать». Тут глуп лишь ты, если думал, что я не знаю. Глуп, если думал, что я мог что-то забыть, такое разве забывается? Нет. Нет, Кэйя. Так тебя зовут? Или как-то иначе?

Кто ты вообще?

Разве ты сам это знаешь? Ты выглядишь не так, как остальные. Твой глаз укрыт от чужих, но почему? Не неси чушь, я не верю ни единому твоему слову, ты ведь знаешь! Ты как-то рассказал мне, но могу ли я поверить даже этому?

Ты предатель. Ты предатель. Предатель. Предать.

Хочешь нас предать? Хочешь исполнить свой долг? Какой к черту долг, ты должен лишь быть тут и не творить херни, но что с тобой? Почему ты всегда такой?

Снег шел буйный вихрем, он залетал всюду, куда мог добраться. Таял на губах, скатывался каплями по щекам а снег ли это? . Одежда уже напрочь вымокла, она висела тяжелым грузом, что с каждым новым выпадом снежной бури лишь увеличивал свой вес на плечи двоих, что стояли под ним. Хотя, груза на плечах им и так хватает, знаете. Под таким вихрем из снежинок стоять было совсем глупой идеей, видно лишь на пару метров и то — едва ли. Но самое главное видно. Они оба видят друг друга, ведь стоят вплотную. Загорелые руки крепко обнимают за шею, грея ее и немного спасая от попадания снежок под ворот одежды, рукой дрожащей даже в мокрые алые волосы вплелся, хватаясь за них. Старается устоять на ногах, но холод и буря так и норовят сбить наземь, однако крепкая пара рук удерживает от падения. Второй не дрожит. Будто ему вовсе не холодно, а может, объятия за шею и правда спасли его.

Я не знаю, кто ты. Кто вообще об этом знает? Даже ты, черт возьми, не знаешь. Даже ты! Почему люди верят тебе? Почему зовут тебя капитаном? Ты предатель! Ты нас всех погубишь, ты знаешь об этом! Откуда ты? С хребта? Это место прокляли Архонты, а ты живешь под покровительством одного из них! Как ты выжил? Почему ты выжил?

Чего ты хочешь?

Когда ты захочешь выполнить свою миссию? Когда ты наконец снимешь повязку, дашь людям увидеть, что с тобой не так? Что в твоей голове? О чем ты думаешь, когда пьешь в моей таверне и смеешься так беззаботно? Я вижу, что с тобой. Я вижу, как под твоими глазами образуются синяки от недосыпа. Вижу, как иногда сильно сжимаешь бокалы, пара даже лопнула под твоими руками, изрезая кожу, но ты и этой боли не почувствовал, будто страшнее того, что у тебя внутри уже и не найдешь. Кажется, так и есть. Ты опасен.

Буря из снега то затихает, то снова неистово рвет в клочья все, что встретиться ей на пути, но не пару, что будто сами стали ее частью. Точнее, один из них. Его руки перестают дрожать от холода, они дрожат от боли и горечи, что застыли на языке. Вместо слов он захлебывается собственной кровью, принимая вину предателя, но не отпуская того, кто пронзил его тело тяжелым мечом. Он лишь сплевывает ее, держась за парня крепче, его собственные ноги давно уже перестали держать изнывающее от адской боли тело, но его по прежнему держат чужие руки. Крепкие, слегка подрагивающие руки прижимают его за талию, кажется, желая хоть немного утешить его боль, отвлечь и позволить закончить все не так ужасно. Он стоит неподвижно, окровавленный меч давно куда-то отброшен, забыт и проклят всеми словами, что не мог сказать стоящий на ногах парень. «Скоро боль уйдет, Кэйя, скоро ты будешь в порядке» — он шепчет на ухо непривычно побледневшему парню, гладит его по спине и зажимает рукой сквозное отверстие, сам того не понимая желая эту чертову кровь остановить. Остановить то, что сам и начал, но уже не выйдет. Кровь его самого родного человека пачкала снег, орошая его, пачкала руки и одежду, он сам сделал это. Он исполнил свой долг. Но лучше бы его исполнил Кэйя. Он хотя бы остался жив. Он не истекал бы кровью сейчас, не дрожал от боли и не умирал в его руках. «Все будет хорошо, ты только потерпи, боль уйдет, скоро все будет хорошо, я останусь с тобой, слышишь?». Слышит. Едва, но слышит, он тянется к нему, чтобы взяться покрепче, но и руки теряют возможность крепко обнять. Отчаяние. Его тело и разум в отчаяние, природный страх смерти не дает покоя, он пытается сказать хоть пару слов, но кровь наполняет легкие и выходят лишь жалобные хрипы, будто скрежет, он неразборчив, но Дилюк лишь прижимает к себе постепенно охладевающее тело, осаживаясь на колени и за собой тянет, давая парню лечь, так ему будет немного легче. «Полежи немного, скоро это закончится, уже скоро все закончится, боль уйдет.» Он склоняет голову над телом еще хрипло дышащего парня, буря не позволяет скатиться каплям, они застывают прямо на щеках, но Кэйя их видит, на его открытом глаза тоже виднеются застывшие, ледяные слезы. Ему это подходит, впервые на его лице настоящие эмоции. Он тянет побледневшую руку к лицу над собой, совсем слабо касается его щек.

его пальцы ледяные

Рука Дилюка ложится поверх чужой, такой холодной, такой холодной, черт возьми. Он сжимает ее, гладит и старается согреть, прижать ближе, касается ее губами и не скрывая эмоций дает поток своих застоявшихся чувств — чуть ли не в голос рыдает, но снежный вихрь не дает звуку уйти далеко, они будто заперты под ледяным куполом, где заперты их боль и отчаяние, не сказанные слова и слезы, обиды и боль-боль-боль-боль-боль. «не больно, мастер Дилюк, не плачь» кажется, его хриплый голос привел в чувство того, кто над ним возвышался, он распахнул глаз в надежде, что все это — сон, что ему и правда не больно, но как только губы шевельнулись в попытке вопроса — чужая рука выскользнула, падая на алый снег. «Кэйя? Кэйя, очнись, Кэйя, Кэйя, Кэйя». Бред. Это все бред. Снежинки, что падали на чужие щеки, не таяли. Грудь его больше не вздымается, и испуганный взгляд не бегает в панике, ничего. Он и правда умер. Он и правда был убит. Снежная буря затихла через несколько часов, теперь лишь мирные снежинки сыпались с затянутого серого неба, умиротворенно и спокойно, так, будто смогли наконец что-то отпустить. Несколько часов, но в этой глуши никто и шага не сделал. Мастер Дилюк, пора возвращаться. Нет, еще рано, может, он поднимется. Какая глупость. Легкий ветер, что срывал снежинки с ветвей колышет алые пряди, кажется, человек застыл или намертво замерз в этом положении, сидя и держа что-то, что уже замело снегом так, что и фигуру там не узнаешь. Но он еще жив. Один из них еще жив. Он дышит, выдыхая клубы пара, держит тело на своих коленях, сжимая его руки, слишком часто касаясь его лица и шеи, на ней хочет почувствовать пульсацию, но кажется, вся кровь из чужого тела давно вылилась, заливая весь снег под ногами, образуя алое озеро, омут, в который затянуло обладателя винокурни «Рассвет». Несколько часов, но после них он поднимается на ноги, держа бездыханное тело в руках, он идет, как в бреду, вперед, поворачивая и хочет найти самое укромное место на этом хребте, ищет, он готов бродить там часами, но не пришлось. Он и так зашел далеко, туда, куда еще ничья нога не ступала, кажется. Это подойдет. Он идет в глубь небольшого углубления в скале, что почти походило на небольшую пещеру, обрамленную высокими снегами, от них веет жутким холодом, но никакой мороз не сравниться с тем, насколько ледяным было тело в руках. «тут неплохо, да, Кэйя? Никого нет, тебе больше не придется врать и мучаться, выбирать, пора отдохнуть, хорошо?» Тело аккуратно укладывает прямо на снег, вскоре его и вовсе заметет, но сейчас он смахивает с бледного лица снежинки, пуская руки чуть дальше и аккуратным движением снимает с того повязку, покрепче сжав ее в руках. «Тебе больше не нужно хранить секреты, я сделаю это за тебя, капитан Кэйя, больше ни о чем не беспокойся.» Дилюк снимает с себя плащ, температура тут же бьет по всему телу, заставляя вздрогнуть от холода, но пересилив себя накидывает его на чужое тело, но как пришла очередь закрыть лицо мертвецу руки застыли на месте. «Кэйя, я никогда тебя не ненавидел, ты же знаешь? Я любил тебя, и до сих пор люблю». Дрожащие губы касаются чужих, холодных до ужаса, но это сейчас не пугало, совсем легкий, ледяной поцелуй означал прощание.

«Прощай, но знай, я простил тебя»