С Рождеством, Хоуп

Здесь нечаянная связь, там нетронутая вечность Расскажи мне, не смеясь, что такое человечность…

      Вампиризм приносит с собой преимущества — обострённый слух, суперскорость, неуязвимость и бессмертие. Всё, что может уничтожить человека, не страшно для вампира, и если избегать осиновых кольев и оборотней, то в твоём распоряжении вечность.       Ты можешь никуда не торопиться и не бояться что-либо не успеть, в этом плюсы вечности — тебе на всё хватит времени. Ты можешь заглянуть во все уголки этого необъятного мира, услышать все его звуки и музыку, испробовать все гастрономические изыски любой страны.       Ты можешь испытать на себе абсолютно всё, что только предлагает этот мир — прыгать с парашютом, взойти на Эльбрус, летать на воздушном шаре, погружаться на дно океанов, охотиться за смерчами, бродить в зыбучих песках пустыни, не боясь, что что-то может тебе навредить.       Ты можешь быть свидетелем зарождения и падения империй, собственными глазами видеть все ключевые события истории человечества, войны, конфликты, зарождение новых вирусов, появление новых болезней и исчезновение целых городов, смену эпох. И кажется, что единственный недостаток всего этого многообразия — жажда крови, но нет, пожалуй, единственный недостаток — бесконечность. С каждым новым оборотом земли из дара она становится проклятием.       Приходит день, и ты понимаешь, что ты всё видел и всё попробовал. Всё, что предлагает этот мир. Но главное — все, кого ты любил, мертвы, и ты остался один.       Бессмертие — вот главный недостаток вампиризма, и Кэролайн Форбс знала это наверняка. Она всё уже видела.       Величие Тадж-Махала и Мекки, роскошь Айя-Софии и Абу-Даби, разгадывала загадки Египетских пирамид и северных ледников, погружалась на дно океана. Она сидела на лавочке и, глядя, как шарик солнца мандаринового цвета погружается в воды Босфора, кормила пухлую чайку с руки крошками ароматной булки и с упоением слушала звуки азана, что доносился с минаретов многочисленных мечетей Стамбула.       Кэролайн видела этот рай, что смог воздвигнуть на комочке болотистой почвы русский император Пётр I. Она не спеша прогуливалась по мостам, слушая, как под ногами плещет Нева, она гуляла под дождём, не боясь простудиться, и видела, как под холодными каплями великий город преображался, становился ярче и демонстрировал свою истинную красоту. Мариинка, где последний наследник императора увидел ту самую балерину. Исаакиевский шпиль, который виден из любой точки города, белые кораблики, плывущие по реке…       Сомалийские руды, маленькая речушка Иордан, пролегающая на границе двух стран и религий, Мёртвое море. Пальмы, укрытые снегом и северное сияние — этому миру больше нечем было её удивить. Этому миру, который до неузнаваемости изменился, этому миру, в котором почти не осталось тех, кто помнил и знал Кэролайн Форбс.       Аларик, не пережившей схватки с трибридом, давно их покинул. Джози, к своему удивлению, взявшая верх в слиянии с сестрой, не захотела оставлять после себя наследников, обрекая их на такую же участь, и Кэролайн, которая не один год потратила на поиски лекарства от слияния, с тяжёлым сердцем приняла выбор дочери. Джо прожила яркую и полную событий человеческую жизнь и однажды ночью тихо покинула этот мир. Даже сестёр Клауса уже не было в живых. О Коле и Давине уже давно ничего не слышно.       Кэр знала, что где-то в часовых поясах огромного мира затерялись наследники Ребекки и Фрейи — дети Стефани Сальваторе, они же внуки Деймона и Елены, но общение не так уж и ладилось, да и зачем? Она вполне сроднилась с одиночеством, им с тишиной было о чём поболтать.       К тому же на земле давно всё иначе, она не одна, кто выбрал одиночество. Планету атакуют опасные вирусы, мутирующие со скоростью света. Появляются всё новые и новые болезни, люди прячут лица за защитными масками, уже давно разучились обнимать друг друга и стараются держатся на расстоянии. Они прячутся за железными дверями своих домов, запираясь на все засовы, думая, что крепкие стены и одиночество спасут их. Наблюдая за происходящим, Кэролайн видела, как просто стало разделить человечество, и с грустью понимала, что ещё немного, и все прогнозы антиутопий претворятся в жизнь. Не за горами день, когда в каком-то из штатов возникнет Галаад, придуманный некогда Маргарет Этвуд.       Однако, несмотря ни на что, Кэролайн продолжала излучать свет и любить свою одинокую вечную жизнь. Исключением были лишь несколько дней в году, их вампирша люто ненавидела — канун Рождества.       Рождество было единственным днём, который Кэролайн не любила. В этот день люди менялись и вполне напоминали прежних. Они не стеснялись открыто улыбаться друг другу, не боялись заключать близких в объятия и верили в лучшее.       Санты, по традиции наряженные в красное, сновали по улицам городов с мешками или зелёными елями на плечах. Барменши в колпачках с помпонами разливали по стаканам ароматный глинтвейн. Счастливые люди выходили из магазинов с яркими разноцветными коробками в руках. Повсюду огоньки, гирлянды, переливающиеся всеми цветами радуги. Дворы, украшенные рождественскими венками, сахарными тростями и пряничными домиками. Незатейливая Jingle Bells, упрямо звучащая в сознании сквозь время. И вера в то, что завтра обязательно будет лучше, чем вчера.       Этот мир давно стал жесток и враждебен; то там, то здесь вспыхивают войны, новые штаммы заболеваний и всевозможные природные катаклизмы. В новостных вёрстках давно не увидишь ничего хорошего. Раньше человечность могли «отключить» лишь вампиры, теперь её утратили люди, но в канун Рождества планета будто прекращала бег и перед тем, как совершить новый виток, замедлялась и делала вдох, давая передышку всем остальным. Плохие новости прекращались, уступая место всему тому лучшему, что ещё осталось. Возвращалось ощущение волшебства, люди вновь становились прежними и вдыхали его полной грудью.       Раньше, в детстве, где рядом были родители, с которыми она вместе наряжала главную городскую ёлку, Кэролайн и представить не могла, что однажды они расстанутся, а позже отец и вовсе будет пытать её солнечными светом, что так губителен для вампиров. Елена и Бонни тогда ещё были лучшими подругами, а не жёнами одного мужа. Дело в том, что Елена и Деймон поженились, родили дочь и прожили вместе несколько лет, а вот остаток жизни Деймон провёл с Бонни, и хоть подруги продолжали общаться, утверждая, что всё в порядке, напряжение чувствовалось, и Кэр была между ними, как громоотвод.       Она скучала по Рождеству из детства, в котором они ещё были все вместе, и ненавидела его теперь, ведь ей не с кем было его разделить.       Когда-то, много лет назад, доктор Бреннан, верящая только в науку и не подозревающая о существовании сверхъестественного, спросила у мужа:       — Ну почему люди ненавидят проводить Рождество в одиночестве?       — Потому что это значит, что их никто не любит… — ответит он.       Каждое рождество Кэролайн садилась в машину и ехала в Новый Орлеан, дабы затеряться на одной из старинных улиц, в гуще очередного карнавала, и ненадолго поверить в самообман, что она не одна. Хотя истинная причина была в другом: каждое Рождество на протяжении многих лет Кэролайн Форбс возвращалась в этот город, потому что Клаус любил его, потому что здесь она видела его в последний раз и здесь становилась чуточку ближе к нему и ко всему, что от него осталось.       Хоть она долго не могла это признать, Клаус во многом оказался прав: обычная жизнь и провинциальный парень — этого ей оказалось мало. Она и впрямь заглянула в каждый уголок этого мира, но без него, так и не успев появиться на его пороге.       С каждым годом и с каждым днём ей всё отчаяннее его не хватало. Та любовь, которую она так старательно душила в себе, уже давно не была маленьким слабым ростком, с каждым днём одиночества она крепла. Но Кэролайн мужественно смирялась с его смертью, научившись не обижаться на то, что Клаус так и не выполнил обещаний подарить ей весь мир. Как никто, она понимала его мотивы. Любовь к ребёнку — самая сильная из тех, что только существует на земле, и она всегда победит. Кэролайн, всегда готовая ради дочерей абсолютно на всё, точно это знала.       Кэролайн приезжала в Новый Орлеан, шла на площадь, где Клаус любовался тем, как Хоуп впервые танцует с парнем, а она призналась ему в том, что он никогда не был злодеем в её истории, а потом, уходя, обернулась и несколько минут просто смотрела на него.       Затем вампирша направлялась в бар, тот самый, в котором они в последний раз поцеловались, и, пообещав, что никогда не забудет его, она, на сей раз не оборачиваясь, ушла, чувствуя, как щёку обжигает слеза такой болью, будто она на солнце без дневного кольца. Ещё тогда Кэролайн поняла — мир жесток даже для такого монстра, как она. Любая вечность может оборваться, а «долго и счастливо» не сбывается слишком часто.       Кэролайн сядет в баре за тот самый столик, возьмёт глинтвейн и, вдыхая пряный запах, будет просто наблюдать за людьми. Людьми, чьи лица светятся в тон рождественских лампочек, людьми, которые переполнены счастьем, верой и надеждой на лучшее…       Кэролайн уйдёт последней и оставит бармену пухлую стопку чаевых. Она пойдёт бродить по ночному городу, переливающемуся самыми разными огнями, и мысленно рисовать образы Клауса на стёклах витрин. Она и сама не заметила, как пришла к этому дому, просто ноги привели сами.       Ноги привели её сами, и вот он, величественный и одновременно затерянный среди узких улочек и таких же старинных домов — дом Майклсонов, принадлежащий отныне наследникам Ребекки. Но Кэролайн интересовал не он. Её внимание приковали окна квартиры напротив, той самой, в которой когда-то жили Хейли с Джеком. Белые занавески на окнах, стёкла украшены бумажными снежинками, в комнате мерцают красные огоньки и горит свет. И не скажешь, что здесь живёт ведьма, которая держит в страхе всё сверхъестественное сообщество.       Кэролайн порылась в сумочке и удивительно быстро нашла смятый клочок бумаги с несколькими цифрами. Её номер был всегда при ней, как дневное кольцо, но за много лет она ни разу так и не решилась его набрать — ни разу до сегодняшнего дня.       

***

      В квартирке было тихо, потрескивали поленья в камине. Сидя на пушистом ковре, молодая девушка пила чай и рассматривала старые фотоснимки, коих было очень немного. Она вглядывалась в изображения застывших мгновений, а в её голове звучали голоса родителей:       — Нам нужно больше семейных снимков!       — Вампиры не зря избегают фотографий…       В этот момент загорелся экран телефона, лежащего на кофейном столике, и заиграла громкая музыка, которая сумела долететь даже до обострённого слуха звонившей. Она вздрогнула и обернулась, пытаясь вспомнить, сколько лет до этого её телефон молчал. Она ведь всегда одна, хотя бы потому, что подобных ей просто нет. Она — Хоуп Майклсон, дочь Королевы волков и Короля Нового Орлеана. Единственный в мире трибрид. Единственный уцелевший осколок от, казалось, неразрушимого «всегда и навечно», единственный осколок, не подходящий ни к чему целому.       — Ты — перворождённая ведьма Майклсон с матерью-оборотнем и первородным вампиром-отцом. Ты — та самая, кто однажды сможет объединить все группы.       Эти предсмертные слова её матери, увы, пророческими не стали. Она не только не сумела объединить все группы, но и не смогла стать частью хотя бы одной из них. Вампир был врагом для волков, ведьма — чужой для вампиров, а на людей она просто нагоняла страх.       Сначала её пытались убить, но многочисленные попытки результата не принесли. Не помогло даже дерево, якобы способное убить трибрида. Хоуп по-прежнему была неуязвима. Потом её хотели изгнать, но, когда и из этого ничего не вышло, о ней постепенно все просто забыли, предав, пожалуй, худшему из наказаний — забвению. Самое могущественное и самое одинокое на земле существо. Единственное в своём роде. Вернувшаяся человечность, как и предполагалось, принесла с собой муки совести, но она, как и обещала, шла дальше, ведь она Майклсон. Однако на этом пути она старалась ни с кем не сближаться, чтобы никем не дорожить, помня свои же слова:       — Дорогие мне люди неестественно часто погибают.       Хоуп, как и Кэролайн, научилась жить и стала ненавидеть Рождество. Ведь своё единственное Рождество, проведённое в кругу всей семьи, она в силу малолетства не смогла запомнить. Поэтому в рождественские праздники она не выходила из дома, дабы не стать злобным Гринчем и не испортить праздник другим. И потому, когда неожиданный звонок нарушил её одиночество, ведьма была обескуражена.       Хоуп подошла и взглянула на дисплей — номер был ей незнаком. Вначале она просто хотела сбросить вызов, ведь никто не звонил ей много лет, и вряд ли этот случайный звонок что-то изменит для неё, но любопытство взяло верх.       — Здравствуй, Хоуп, — послышалось на том конце. Девушка внутренне вздрогнула и на секунду зажмурилась.       Ей показалось, что она слышит Лиззи, но сестёр Зальцман в живых уже не было. Секунду спустя в голове Майклсон зазвучал голос второй близняшки.       — Лиззи прямо вся в неё, и не подумаешь, что она не родная…       Головоломка тут же решилась, и, подойдя к окну, Хоуп отодвинула занавеску. Догадка оказалась верной — внизу стояла она. Мама Лиззи и Джози, та, для которой её отец хотел стать последней любовью. Кэролайн Форбс.       Навсегда застыв в своих семнадцати, она не изменилась ни капли даже спустя десятки лет. Белокурые локоны чуть ниже плеч, всё такая же изящная фигура и изумительная осанка. Пухлые алые губы, выделяющиеся на фоне бледной кожи, и огромные голубые глаза, в которых светилась мудрость многих лет, что никак не сочеталось с образом легкомысленной блондинки, едва окончившей школу. Она смотрела, как человек, который всё видел, всё знал и променял бы всё это на забвение. Она смотрела так же, как и Хоуп.       — С чего вдруг? — саркастично хмыкнула девушка, решив пропустить приветствие.       — Гуляла по городу, смотрела на людей, которые излучают радость и надежду на лучшее. Подумав про надежду, вспомнила о тебе.       «Ты есть и всегда будешь нашей надеждой»,  — послышался ей голос отца. Хоуп поджала пухлые губы и прикрыла глаза, на секунду пожалев о возвращении человечности, слишком болезненны были воспоминания.       — Это давно не так, эти слова давно ложь, — вновь хмыкнула она. Едва начавшись, эта беседа стала её утомлять, и Хоуп решила не затягивать. — Не знаю, зачем ты пришла — может, тебя замучила ностальгия по времени, проведённому с моим отцом, может, что-то ещё. Но мой отец давно мёртв, его убила семья, любовь, я… А ко мне лучше не приближаться. Все, кто любил меня, заплатили за это жизнью.       Видя, как Хоуп похожа на отца, Кэролайн не сдержала улыбки. Впрочем, в ней определённо было что-то от обоих родителей. Глаза голубые, как у Клауса, но смотрят гордо, как смотрела Королева волков. Каштаново-рыжеватые волосы, детские веснушки совсем исчезли. Пухлые губы сжаты в ухмылку.       — Чего ты улыбаешься?       — Просто ты похожа на отца, — послышалось в телефонной трубке. — Он любил повторять, что все, кто любил его, начинали об этом жалеть, но я не пожалела ни разу. Он не был злодеем в моей истории, и ты не будешь, даже если вновь утратишь человечность.       В телефонной трубке повисло обоюдное молчание. Они просто смотрели друг на друга сквозь оконное стекло. Две женщины, которые одинаково испили горького одиночества. Которым Клауса одинаково не хватало и которые жалели лишь о том, что времени рядом с ним им отпущено было слишком мало.       Всё-таки, сколько бы десятков или сотен лет ты ни прожил, сколько бы раз ни объехал весь земной шар, понять эту жизнь всё равно невозможно, как и разгадать её замысел и главный секрет.       Её родителей ничего не связывало, кроме единственной ночи в пьяном угаре, после которой она и появилась на свет, но, тем не менее, они были рядом друг с другом до последнего. Элайджа и Кэролайн были теми, с кем её отец и мать хотели прожить вечность, но так и не смогли.       Просто каждый из них всякий раз выбирал другой путь. Клаус не остался с ней, а покинул Мистик-Фоллс, чтобы стать лучшим отцом, и он смог. Нечаянная связь навсегда связала его с другой. А годы спустя Кэролайн не осталась с ним в Новом Орлеане, потому что ей нужно было вернуться к своим дочерям, которые не были ей родными. Они выбирали родительский долг, а вечность в Париже, существующая лишь в их фантазиях, осталась нетронутой.       Нечаянная связь и нетронутая вечность — в чём был высший замысел? И что такое настоящая человечность? Способность контролировать себя, даже если ты монстр? Оградиться от мира, дабы не причинить никому вреда? Или способность любить? И так ли она важна, если ты во всём мире один?       На поиск ответов на эти вопросы могут уйти не десятки, а миллионы лет, и не факт, что они будут найдены. Поэтому Хоуп решила об этом не думать.       Она хотела было спросить у Кэролайн: «Расскажи мне, что такое человечность?», но слова с губ так и не сорвались.       Однако, если бы вопрос всё же прозвучал, у Кэролайн был бы простой ответ. Она бы сказала, что человечность — всё то хорошее, что в ней есть. А оно обязательно есть, ведь в Клаусе оно было.       Но вопросы так и не прозвучали, а ответы не были получены, просто в ночь перед Рождеством совсем не это имело значение. Главное, что, разделённые оконным стеклом, но соединённые телефонным проводом, они были уже не одни, и у них сегодня был повод чуть меньше обычного ненавидеть Рождество.       Два осколка от непрожитой Клаусом вечности, которую он одинаково хотел провести и с дочерью, и с этой женщиной — как знать, может, вместе они соберут новое «всегда и навечно».       — С Рождеством, Кэролайн, — девушка впервые за долгое время искренне улыбнулась, напомнив не злобного бесчеловечного трибрида, а ту милую малютку, которую так любил король Нового Орлеана.       — С Рождеством, Хоуп…

— Ну почему люди ненавидят проводить Рождество в одиночестве?  — Потому что это значит, что их никто не любит.