Мы не железные

      Капля срывается с кончика носа, с тихим шлепком разбиваясь о грязно-серый бетон. Женщина упрямо шмыгает, вытирая лицо предплечьем, — пальцы сводит металлическими судорогами, дёргаются изломано искусственные суставы, выщёлкивая ритм святого Витта. На белом чулке искусственной кожи остаётся широкий красный мазок.       Валери соткана из всех оттенков красного, черного и белого, словно старая гравюра — тушью по рисовой бумаге, каллиграфическими линиями острые черты, плавным изгибом тонкие губы, цвета пробитой артерии, полночью косая линия неровно обрезанных волос. И проступающие на лице синяки. Тоже полночные, чёрные, словно трупные гнилые пятна.       Она сплёвывает на асфальт и широко открывает рот, скалясь небу и шатая коренной зуб языком. Вернее — протез. Зубы были первым, что она заменила в себе. Глупо думать, что приём десятка стимуляторов проходит для тебя бесследно. За всё в этой жизни приходится платить — это первый урок, который ты получаешь в корпорации. За место послаще, за деньги побольше, за хорошую квартиру с видом на залив, а не на свитые в тугой узел руины Кабуки, где даже по ночам не стихают крики и выстрелы. Стимулятор на основе эфедрина сжирает твои кости, вымывая кальций. Фенамин помогает, добавляя к общей картине судороги и галлюцинации, декседрин оставит от тебя едва ли половину, если увлечёшься и вовремя не поставишь на паузу. Твои зубы почернеют и начнут сыпаться, как легенда неверного мужа. Кожа высохнет. А приходящих по ночам (в те два часа, что ты привыкаешь считать ночью) призраков ты перестанешь бояться уже через пару месяцев. Даже начнёшь здороваться с ними по пути в душ и заведёшь пару любимчиков. Неровен час, начнут отвечать. То-то будет смешно.       — Hermanita, это уже слишком, — на точёное плечо опускается широкая ладонь, сжимая его, встряхивая, словно пытаясь вытрясти из Ви душу.       — Иди на хер, — Валери с ненавистью смотрит на кровавый плевок под ногами, с мерзким звуком втягивая в себя гремучую смесь из крови, слюны и соплей и дёргает плечом, пытаясь сбросить с себя чужую руку.       Джеки вздыхает тяжело, устраиваясь рядом на пороге своего гаража, и толкает подругу плечом, примирительно улыбаясь. На испещрённом мелкими шрамами лице испанки эта улыбка смотрится жутко, но Ви привыкла. Джеки вообще не сильно похожа на женщину, какой её видят рекламные плакаты, брейны с отборной порнухой и дрочилы из «Валентинос». Последние, впрочем, не рискуют высказывать своё мнение слишком громко. Ботинки у Джакомины с металлическими набойками на носках, удар тяжёлый, а принципов в драке нет совершенно никаких. Не постесняется врезать прямо по cojones.       Джеки чешет обрастающий колючими чёрными иголочками волос висок и бьёт себя кулаком по колену, обтянутому плотной тканью армейских штанов.       — Зачем ты полезла к этим придуркам, pajarito?       Соло хмурится, вытаскивая из камана видавший виды, и, кажется, насквозь пропитавшийся машинным маслом платок, больше похожий на оторванный от первой попавшейся ветоши лоскут. Мозолистые, твёрдые как дерево пальцы смыкаются на подбородке японской полукровки, разворачивая её лицо так, чтобы Джеки было удобнее стирать подсыхающие дорожки крови из разбитого носа. Она облизывает платок, сплёвывая бензиновый привкус куда-то в сторону, и остервенело трёт лицо подруги, не обращая внимания на раздражённое шипение.       — Они первые начали, — Валери отбивается от заботы, отводя руки испанки в сторону предплечьем. — Они на меня пялились.       Джеки ржёт, убирая тряпку в карман и утирая подступающие к глазам слёзы костяшкой пальца.       — Я бы тоже пялилась на пиджака посреди «Койота», — говорит она, поднимаясь на ноги, и протягивая руку подруге.       — Я не пиджак, — заплетающимся языком огрызается Ви, вытягивая руку вверх и позволяя поднять себя с парапета. — Уже нет.       Ровно трое суток как нет.       В голове противно, тошнотворно клацает. Словно к височной кости приторочена маленькая бомба с устаревшим часовым механизмом, отщёлкивающая секунды крохотной металлической стрелкой, бегущей по кругу. По кругам, которые пляшут у Валери перед глазами. Отключенные от корпоративной сети импланты — это половина беды. На ночь она просит Джакомину пристёгивать ей запястья к спинке кровати. Просила, пока не поняла, что никакой спинки у этого убожества нет, но металлические браслеты легко пристёгиваются к вкрученной в стену, по такому поводу, скобе. Потому что Валери совершенно не уверена в том, что во сне не потянется почесать нос, и не раздробит себе половину лица, если пальцы снова непроизвольно дёрнутся. Периодически они издают короткие щелчки, чем-то похожие на звук передёргивания затвора, прихотливо изгибаясь, как металлические пиявки.       Но это не самое страшное. Даже зрение, время от времени моргающее, как лампочка в антикварном холодильнике, бесит не столь сильно. Слезать с нейростимуляторов куда неприятнее. Валери знобит, а привкус крови во рту не смывается никаким алкоголем, хотя она пытается заглушить его с упорством мальстрёмовца, прикручивающего к своему агонизирующему мясу всё новые и новые металлические хреновины. Интересно, чем они заглушают пугающую пустоту внутри?       Мышцы ломит полузабытым ощущением простуды. Когда она простывала в последний раз? Когда она вообще могла позволить себе заболеть? В носоглотке сухо, как в пустыне. И дерёт так, словно по этой пустыне канонично проехался целый клан кочевников, верхом на своих металлических чудовищах, по ошибке называемых автомобилями.       Ви хватается за цепочку наручников, бессмысленно пропуская её меж пальцами и пытается вспомнить, какой на ощупь холодный, жесткий металл, отзывающийся сейчас чуть слышным звоном всякий раз, когда она цепляет звенья.       Протезы можно заменить. Джеки обещала отвести подругу к какому-то риперу с «реально золотыми руками, как в высшей лиге, pajarito». Руки снова будут слушаться, как раньше. Глаза будут видеть так же хорошо, как до отключения сети. Вот только даже тех денег, что Дженкинс отвалил на найм команды, не хватит на чувствительный реалскин, помнящий прикосновения тёплого человеческого тела и холодного металла приклада. Ви теребит цепочку. Скорее угадывая, чем на самом деле слыша тихий звон. И вспоминает, вспоминает, вспоминает. До тех пор, пока виски не начинает ломить от боли.       Впервые за долгие годы она видит во сне паучью лилию проводов и трубок, обвивающих её — тогда ещё живые — предплечья. Чтобы стать чуточку лучше, возвыситься над теми, кто вынужден пользоваться лишь тем, что им дала человеческая природа, приходится платить. Они отрезают от себя куски, заменяя их живым металлом. Отправляются в Ёми частями.       Одалживает ли Идзанами золоторуких швей своей дочери, чтобы собрать их всех по кускам?       И просыпается, хватая воздух сухими губами.       От подушки пахнет синтетической отдушкой и этот запах царапает ноздри изнутри. Он, и второй — разлитый в воздухе. Чили, копчёная паприка, орегано. Шафран. Мама Уэллс опять готовила что-то национальное, зная о том, что Ви под страхом смерти не рискнёт это попробовать. Любовь старой мексиканки к подруге её дочери видна невооружённым взглядом. Пламенная любовь. С лёгким запахом копчёного перца.       Попытка почесать нос о плечо проваливается, а руки всё ещё пристёгнуты к скобе. Ви тихо матерится сквозь зубы, взбивая простыни ногами и толкает спящую Джакомину пяткой.       — Джеки! — шёпот срывается на истеричный хрип, — Джеки, блядь! Храп на соседней подушке прекращается, и всклокоченная «Валентинос» нависает сверху, подслеповато щурясь в полумраке комнаты, освещённой лишь неоновой вывеской за окном.       — Чё? — она зевает, вытирая ниточку слюны, повисшую на подбородке, — Отлить надо?       — У меня нос чешется.       Ситуация унизительнее некуда. Но Джакомина смеётся, зажимая рот ладонью, чтобы не разбудить спящую за хлипкой стенкой мать.       В последний раз нос Ви вытирала бабушка. Тогда, когда она ещё толком не умела ходить. Примерно в то же время, когда можно было прикинуться заболевшей, если не очень хотелось идти на занятия каллиграфией, на которых настаивал отец.       Оказывается, это даже приятно.       Если не зацикливаться на том, что Джеки может гнуть пальцами гвозди.