Прощание – прощение

      Баджи закрывает за собой дверь квартиры, едва не втаскивая внутрь полубессознательного напарника. То есть, бывшего напарника. Да, сложно назвать напарником человека, которого ты около часа назад собственными руками бил изо всех сил, зажмурившись, чтобы не видеть лица, бил, не оставляя на нём живого места, бил, пока тот ничком лежал на полу и даже не пытался защищаться. Даже по имени этого человека назвать у Баджи не поворачивается язык, а смотреть ему в лицо — в то, что от лица осталось — совсем уж совестно. Пока Баджи скидывает тяжёлые ботинки, стягивает с себя ненавистную белую куртку, а с него — родную и любимую чёрную, Чифую едва держится на ногах, прислонившись спиной к стене.       Баджи ничего не может ему сказать. Может подхватить под плечи и помочь дойти до ванной, может наклонить над раковиной, зачесать всей пятернёй назад его волосы и придерживать их на макушке, чтобы не намочить, может, включив холодную воду, своей рукой смыть кровь с его лица. Но сказать так ничего и не выходит. Всё потому, что он привык не давать Чифую в обиду, привык стоять с ним плечо к плечу на собраниях и требовать от первого отряда беспрекословного подчинения заместителю командира, привык брать самых грозных упырей в драках на себя, хотя Чифую никогда и не просил защищать его, привык внушать страх всем, кто пожелает устроить его напарнику тёмную в подворотне, и совсем не для красного словца обещать «я посношу им ебальники». Теперь Кейске стоило бы, видимо, снести ебальник самому себе, потому что на этот раз он сам подговорил Чифую на опасную авантюру с враждебной «Вальхаллой», сам притащил его на собрание, сам сбил об него и без того незаживающие костяшки пальцев.       Теперь Баджи Кейске сам усаживает Мацуно на собственную кровать, прикладывает к опухшей скуле пакет со льдом, придерживает его на нужном месте своей рукой, положив её поверх руки Чифую, сам смачивает ватку в перекиси и осторожно касается ран на лице. Мацуно шипит от боли, прикусывает разбитую нижнюю губу, сжимает до белых подушечек пальцев лёд в руке, но молчит. «Скажи, скажи хоть что-нибудь, Чифую, заплачь, накричи на меня, пообещай избить, хотя бы посмотри на меня, — мысленно упрашивает Баджи, хотя умолять — это совсем не в его стиле, но тут же осаждает себя, — скажи спасибо, что он всё ещё не ёбнулся в обморок. Какое говорить, Баджи? Не забывай, это ты с ним сделал». Рука Кейске мелко, но предательски дрожит, когда он легонько касается ватой рассечённой брови, а кровь всё не останавливается. Почему его пальцы так малодушно трясутся, дотрагиваясь до изуродованного лица Чифую? Не потому ли, что они сами, сжатые в крепкий кулак, разбивали это красивое прежде лицо в кровь, не остановившись даже тогда, когда глаза закрылись и паренёк потерял сознание? Сколько времени должно пройти, чтобы раны затянулись? Чтобы сошли синяки? Чтобы напарник простил его? Всё ещё дрожащей рукой Баджи прижимает к кровоподтёку сложенный кусочек бинта, ладонью другой руки легонько нажимая на затылок Чифую, подтягивая лицо поближе, чтобы ровно наклеить пластырь. Так ровно, шустро и аккуратно, как умел это делать сам Чифую, у него всё равно никогда не получается. — Больно? — машинально спрашивает Баджи, когда Мацуно шипит и хмурит брови от жжения перекиси на стёсанной коже под глазом. Он спрашивает это и тут же теряется, потому что страшнее всего для Баджи перспектива ничего не услышать в ответ. — Блять, извини, я пытаюсь аккуратно.       Чифую утвердительно мычит и едва заметно кивает головой, мол, да, больно, но получать от тебя пиздюлей сегодня было больнее, так что уж как-нибудь потерплю, продолжай. Он по-прежнему не произнёс ни слова, но Баджи и так понимает, что он имеет в виду под своим красноречивым «угу». Всё прекрасно понимает и низко опускает глаза, прячась за растрепанными и подвивающимися на концах от влажности волосами. Понимает и начинает делать всё быстрее, чтобы закончить мучить Чифую жжением перекиси на лице.       Кейске приносит с кухни стакан воды и таблетку: такую давала мама, когда застала его сильно побитым после давней потасовки с одной небольшой, но наглой группировкой. Тогда вроде помогло: боль притупилась, стыд и вовсе куда-то испарился, и всё вокруг стало неприметно блёклым, скучным и прозрачным. — Пей.       Чифую даже не удосуживается спросить, что это, но послушно закидывает таблетку в рот, берёт двумя руками стакан воды и пьёт маленькими глотками, стукаясь зубами о тонкое стекло. Это сцена показательного безразличия, или Мацуно всё ещё доверяет ему и готов проглотить неизвестного ему происхождения таблетку, если так говорит Баджи? Кейске знает, что Чифую его не боится, но, глядя на него, хочется плакать впервые за чёрт знает сколько лет — он и сам не помнит, когда такое было в последний раз. Баджи может выдержать самую сильную боль, в состоянии вынести самые мощные удары, самые обидные слова, но это выходит за любые рамки — к абсолютному доверию со стороны человека, которого он полтора часа назад избил до полусмерти в логове враждебной банды, жизнь Кейске не готовила. На Мацуно не видно живого места, но он продолжает выполнять приказы Баджи без вопросов и оговорок. Это какая-то слепая безрассудная преданность, это верность слову вопреки инстинкту самосохранения, которую можно было бы списать на глупость недальновидного человека, если бы Баджи не знал точно: Чифую не дурак. Если он всё ещё с ним, это не что иное, как осознанное решение.       И раз Мацуно всё ещё рядом с ним: не ненавидит, не презирает Баджи, — так почему, блять, сам Кейске решил, что имеет право бросить свастонов, пусть даже для благой цели? Какого чёрта заместитель командира знает и соблюдает принципы группировки лучше, чем командир первого отряда? Он ведь не забыл, нет, он точно помнит, как сам сказал, что все должны быть до конца друг за друга, до конца с товарищами. Помнить и всё равно нарушить — ещё позорнее, чем забыть. Баджи в «Токийской свастике» душой и сердцем, а в «Вальхалле» — только курткой. И кто он теперь, когда снял новую форму? Предатель, злодей и последняя крыса? Тварью быть не хочется, чувствовать непривычное одиночество и пятьдесят пар недоверчивых глаз на спине одновременно — тоже. Хочется обратно, к свастонам, не выдумывать хитроумные планы, не скрывать, не отталкивать своих, а стоять на собрании, вальяжно покручивая на пальце ключи от байка на брелочном кольце, и равнодушно сообщать Чифую на ухо: «Да я же их урою. Сами будут не рады, что залупались на нас».       Баджи чувствует, что ему нужно сказать что-то важное и значительное, нужно поблагодарить Чифую за то, что он сидит в комнате Баджи, на его кровати, нужно упасть на колени и извиняться столько раз, сколько потребуется, чтобы получить ещё один шанс стать хорошим напарником и лидером. Он знает, что не заслужил прощения, но не простит себя и сам, если не попытается всё исправить. Кейске думает, что понял всё, но корит себя за то, как поздно он это понял. Никакой шпионаж в «Вальхалле», никакая ложь во благо, никакая неоценимая помощь свастонам не оправдывают предательство напарника, и Чифую — живое, как бы иронично ни звучало в его отношении слово «живой», тому подтверждение. Баджи стыдно перед Мацуно: хуёвый, видимо, из него командир, раз дружбе и доверию учит его паренёк младше него самого и по возрасту, и по званию. И друг тоже хуёвый, если для того, чтобы понять, что борьба в одиночестве заведомо проиграна, Баджи понадобилось избить самого близкого во всей «Токийской свастике» человека. Кейске клянётся себе сжечь к чертям собачьим ненавистную форму «Вальхаллы», плюнуть в лицо Казуторе и вернуться к Майки, выложить всё начистоту, рассказать весь свой план, сказать ему выгнать Кисаки к чертям из банды. Он знает, что Майки тоже не дурак, всё поймёт, примет его обратно, тут же восстановит в звании командира первого отряда, наградив перед этим смачным ударом по лицу от всей души. И для Баджи всё это будет в сто раз проще, чем простить самого себя за то, что сделал. — Чифую, — он старается придать голосу твёрдости, но сложно говорить чётко и уверенно, когда ты готов расплакаться как ребёнок. — Я дурак. Прости меня.       Мацуно то ли вздыхает, то ли усмехается себе под нос, отставляет стакан, который всё вертел в руках, и дёргает Баджи к себе за ворот футболки. Кейске ожидает чего угодно: удара, пощёчины, проклятья, оскорбления, — но Чифую… Обнимает его? Чифую чувствует всем телом следы побоев и обнимает его. Чифую едва не вырубается на месте и обнимает его. Баджи так опешивает, что сперва не понимает, что происходит, но обнимает в ответ, ощущая, как тот напрягается всем телом — больно. Баджи тут же ослабляет хватку: разжимает руки, осторожно гладит по спине. — Уже простил, — произносит Мацуно, и Баджи не выдерживает: низко опускает голову, заходясь в беззвучных рыданиях, не в силах больше сдерживать подступившие слёзы стыда и отчаяния.       Чифую не отстраняется и не упрекает в слабости, а утыкается в макушку острым подбородком, гладит по голове, перебирает пальцами волосы, дышит спокойно и размеренно, не пытаясь успокоить Баджи. Тот вытирает мокрые глаза, но остановить слёзы уже не может. Ему не стыдно за них — не сильнее, чем за безнаказанное избиение лучшего друга. — Прости меня, прости, Чифую, пожалуйста, — шепчет он и кусает губы. — Я так, блять, виноват перед тобой, я так проебался… — Ты сделал то, что должен был, ты спасаешь свастонов, — утешает Чифую. — Нихуя я их не спасаю, я разрушаю их, Чифу. Я бросил первый отряд. Избил тебя, как самая настоящая мразь, и я не остановился, даже когда ты уже точно валялся в отключке. Это нихуя того не стоит, Чифую! Предательство своих нихуя того не стоит! Я не буду дальше копать под Кисаки, я вернусь к свастонам, Майки простит меня… — Конечно, Майки простит, — выдыхает Чифую в его макушку и обнимает крепче. — Майки без тебя трудно. И мне тоже без тебя… Тяжело. — Ты долбаёб, что ли, Чифую? — срывается на крик Баджи, вырываясь и хватая мальчишку за плечи. — Что значит «тяжело», блять? Два часа назад я отпиздил тебя до полусмерти ради куртки «Вальхаллы». А теперь я понял, что мне это не сдалось, и я вернусь. Ты не понимаешь, что это значит? Что никакого толку от того, что тебе пришлось сегодня вытерпеть. Почему ты так легко прощаешь меня, Чифую? — Ты вернёшься к свастонам. Разве от этого нет толку, Баджи? Мы ведь договорились. Ты сражаешься за нас по-своему, а я… Раз ты говоришь, что вернёшься благодаря мне, то я тоже защищаю свастонов, и тогда какая разница, кто меня будет бить: ты или «Вальхалла»? — Тебя больше никто не тронет, — клянётся Баджи и сам свято верит в это. Уж он сделает всё возможное. — Я тебе обещаю, что это был последний раз, когда тебе так сильно досталось, Чифую.       Баджи правда готов порешать всю «Вальхаллу», заставить высоченного как телебашня Ханму ползать на коленях, выбить признание в двойном агентстве из Кисаки и сделать ещё черт знает что, чтобы заслужить прощение, чтобы не стыдиться смотреть в глаза Чифую. Он сжимает кулаки, впиваясь короткими ногтями в ладони, и чувствует, как его одолевает такая животная злоба, такая ненависть, какой он ещё никогда не испытывал. Его едва не трясёт от гнева. Баджи уничтожит ебучую «Вальхаллу», чтобы больше ничего не угрожало уверенной целостности свастонов, чтобы больше ни одна хуйня в мире не посмела претендовать на то, чтобы стать причиной разлада в их банде. Баджи предложил создать свастонов, так что следить за тем, чтобы вслед за Казуторой никто не вздумал с позором слиться, точно входит в его полномочия.       Кипящую злость в одну секунду охлаждает Чифую: он наконец отстраняется, отлепляя от себя Баджи, держит его за плечи и внимательно смотрит одним голубым глазом — одним, потому что второй от ударов заплыл так, что его едва видно. И даже сейчас, когда выражение лица Чифую определить нельзя ни по каким признакам, Баджи знает, что его настороженно-скептический вид означает предупреждение. — Раз уж ты временно не мой начальник, — тихо произносит Мацуно, едва разжимая зубы, — я воспользуюсь случаем. Баджи, когда вернёшься к свастонам, даже думать не смей разъебать «Вальхаллу» в одиночку. Не бери на себя слишком много и не забывай, что это не только твоё дело. Иначе я лично навешаю тебе таких пиздюлей, что ты попадёшь в больницу и выйдешь оттуда только тогда, когда с Ханмой, Кисаки и всеми остальными разговор будет окончен. Ты понял? — Понял, — Баджи знает, что Чифую выделывается специально, и принимает его правила, улыбаясь, как и тот, фальшиво. — А ты сильно не выёбывайся, Мацуно. Совсем распустился, пока начальства на месте нет. — Я не шучу, ещё одна единоличная выходка, и ты получишь, — тихо и серьёзно вздыхает Чифую, утыкаясь лбом в плечо Баджи. — Если не буду уверен в своих силах, попрошу кого-нибудь помочь. Уж Доракен мне не откажет, не сомневайся.       Баджи откидывает заебавшие лезть в лицо волосы за спину и нерешительно опускает руку на голову Чифую: гладит, утешая, мол, понял я всё, не буду больше перед тобой косячить, и так стыдно. Мацуно устраивается на его плече поудобнее, упирается плечом в грудь, размеренно дышит куда-то чуть ниже шеи и затихает настолько, что о его присутствии можно забыть, если смотреть не прямо перед собой, а немного повыше. Баджи не смеет пошевелиться. — Прости, солнце, прости, — только рукой он продолжает трепать Чифую по волосам, — прости меня. Хотя бы постарайся. — Я уже сказал, — заплетающимся языком бормочет Чифую, — что не злюсь на тебя. Хватит извиняться. — Ладно, — Баджи улыбается, и на этот раз это искренне. — Ты едва не засыпаешь. Твои родители сегодня вечером дома? Если не хочешь, чтобы они сегодня увидели тебя в таком виде, можешь остаться у меня. Мама всё равно не против, а в комнату ко мне она обычно не заходит. — Не, — лениво мотает головой Чифую. — Я к себе. Мои сегодня допоздна на работе, притворюсь, что уже сплю, а завтра пораньше уйду в школу. Потом разберусь как-нибудь, только давай ещё так посидим.       Баджи ничего не отвечает, но вставать с места не спешит. За такого Чифую, забавно клюющего носом, одним усилием воли удерживающего себя в состоянии бодрствования, он готов сидеть неподвижно в не самой удобной позе хоть час, хоть два, хоть до утра, а хоть бы и всю оставшуюся жизнь. Спокойное тепло живого медленного дыхания щекочет шею и вызывает ещё одну снисходительную улыбку. Заёбанного сонного Мацуно хочется приласкать, как котёнка, но всё, что может позволить себе Баджи, — это прижаться к его виску щекой и губами, чувствуя, как под тёплой кожей бьётся тонкая жилка, оставляя не поцелуй, а его неловкое подобие. Чифую не реагирует, его опущенные ресницы едва подрагивают — ну вот, заснул. — Ты спишь уже, что ли? — Баджи быстро перебирает пальцами по плечу напарника, как по клавишам фортепиано, на котором никогда в жизни играть не умел. Мацуно или убедительно изображает до смерти вымотавшегося человека, или действительно вырубился за несколько минут.       Баджи обнимает его двумя руками, чётко осознавая, что так должно было быть с самого начала, без программных сбоев и сюжетных дыр, чтобы на лице Чифую не красовалось ссадин и порезов, чтобы в коридоре на крючке не висела белая куртка с обезглавленным ангелом на спине, чтобы Баджи, как всегда, был командиром первого отряда, а Чифую, как всегда, — его заместителем, чтобы они, как всегда, держались вместе и, прижавшись друг к другу, ездили на мотоцикле. Такого «как всегда», какое существовало в голове Баджи, уже не будет — будет новое «всегда»: устойчивое, надёжное, пуленепробиваемое. Он сделает всё, чтобы оно было.       Аккуратно распутывая узел из себя и спящего Чифую, Баджи изо всех сил старается его не разбудить и укладывает на собственную кровать, смотрит на часы. И времени, раз родители Мацуно будет дома поздно, ещё много, пара часов точно будет, так что пусть спит, а потом посмотрим: если не проснётся к вечеру, можно достать из внутреннего кармана куртки его телефон и написать от лица Чифую сообщение матери, мол, всё хорошо, всё нормально, остаюсь с ночёвкой у друга двумя этажами выше. Это, конечно, можно, а вот всё остальное: скинуть футболку и джинсы, осторожно подвинуть к стенке, улечься совсем рядом и тоже заснуть, перекинув руку через плечо Чифую и прижимая его к себе… Наверное, можно тоже.