Предназначение

Этому миру нужна была правда, и докопаться до нее мог только Эрвин Смит. Но вот незадача: Эрвину в свою очередь нужен был Леви. Поэтому, каждый раз, когда Эрвин, возвращаясь ночью в штаб, стучался в дверь его комнаты (два быстрых удара и три с разницей в секунду), Леви знал, что это своего рода просьба. Когда-то было приказом, теперь же стало просьбой. После посещения борделей от Эрвина несло выпивкой, сигаретами и женским парфюмом — терпким и душным, приторным и сочным. Эта смесь терзала Леви и стойким шлейфом следовала за ним по пятам еще несколько дней кряду. Иногда Эрвин был покладистым и покорно шел в душ смыть с себя чужие запахи и прикосновения, а иногда — разъяренным зверем кидался на Леви с порога и больно впивался в губы, шею, грудь… Стискивал запястья, обездвиживая. Разворачивал к себе спиной, обезличивая. На утро Леви часто находил синяки и кровоподтеки и лишь потуже завязывал галстук вокруг шеи. Никто не должен был узнать. У каждого были свои слабости и скелеты в шкафу, но тому, какое чудовище просыпалось в Эрвине Смите после полуночи и неудач на любовном фронте, следовало остаться тайной за семью печатями. И в этом Леви видел свое предназначение — блюсти безупречную репутацию тринадцатого командира Разведкорпуса и самоотверженно принимать на себя его гнев и отчаяние. Отбиваться от них, точно от титанов. Для других Эрвин Смит — храбрый сердцем индивидуалист, целеустремленный первопроходец, упертый безумец, для Леви Эрвин — сломленный человек, потерянный мужчина и мальчик, который не вовремя поднял руку на уроке. Они мало разговаривали, но если Эрвин что-то и говорил, то каждое его слово Леви жадно ловил и нанизывал как бисер на нить — факт к факту, воспоминание к воспоминанию, откровение к откровению. В конечном счете получилось неповторимое украшение. Леви нравилось на досуге сидеть в своей комнате, смотреть на пламя в камине и представлять, как он перебирает в руке эти гладкие безупречные бисерины — какие-то были больше, какие-то меньше. Однако все — одинаково ценны. Например, Леви знал, что Эрвин не ел груши, мог немного играть на кларнете и всегда хотел хорошо рисовать. А еще Леви знал, что, несмотря на все старания и усердие Эрвина, у него не получалось с женщинами. Зато получалось с Леви. — Не приходи сюда больше… — попросил Эрвин, когда это произошло в первый раз. Однако Леви не послушался. Более того — это стало их пактом о ненападении. А после смерти Фарлана и Изабель напасть очень даже хотелось — до сжатых кулаков, до хруста костей, до стиснутых зубов… — Эрвин, ты меня слышишь? — Леви схватил его большим и указательным пальцами за подбородок и привлек его лицо ближе к себе. — Что с тобой? Эрвин молчал и остекленелым взглядом смотрел куда-то поверх его левого плеча, словно обдумывал что-то совершенно постороннее. Потом опустил голову, так что светлые пряди упали ему на лицо, оттеняя. — Все в порядке, — мягко изрек Леви, но затем, опомнившись, что на Эрвина такое не действует, железно приказал: — Встань на колени! Эрвин не двигался и только распалено дышал. — Встать на колени, я кому сказал? — Леви повысил голос, ощущая, как в венах закипает кровь. Эрвин сделал то, что велено. Выглядело это как одолжение. Насмешка. Проверка, мол, как далеко ты готов зайти, Леви. — Руки за спину. Да, вот так. Хороший мальчик. Разрешалось — или даже поощрялось — все, кроме ударов по лицу. Лицо Эрвина было неприкосновенным. Поэтому первый удар пришел по предплечью. А затем еще и еще. Ниже и ниже. Пока рука Леви не сомкнулась вокруг сочащегося смазкой члена. Эрвин взвыл и, наконец, отпустив себя, закрыл глаза и хрипло застонал. — Не так громко, — осадил его Леви и схватил за волосы. Эрвин постоянно находился в напряжении, если не на грани нервного срыва. И если сам Леви мог ночью сорваться в лес на УМП, чтобы там сорвать себе глотку от отчаяния, то Эрвин мужественно окапывался в похоронках и бумажках для Военного Совета. А как же иначе? Он вгрызался в свою должность, в то, какие привилегии она ему предоставляла, и лез из кожи вон, чтобы такая огромная махина, как Разведкорпус, работала слаженно и эффективно. Все, ради того, чтобы докопаться до истины и разоблачить тех, кто скрывал ее от жителей Стен долгие годы. Эрвин ждал, чтобы его спасли. Но Леви был здесь не за этим. Только опустившись на самое дно, Эрвин мог оттолкнуться от него и воспарить к небесам, как птица. Леви же нужна была правда, за которую погибли Фарлан и Изабель и которую он, как верный пес, принесет к их могилам. Хотя как таковых могил у них не было. Была только крыша — их знаковое место на троих. Наблюдая за тем, как Эрвин не знал, куда девать себя от сладкой боли и острого удовольствия, Леви невольно вспоминал Фарлана. То, как тот любил гладить его по груди, вылизывать шею и класть голову ему на живот и тереться об него ухом. Изабель же обычно лежала, раскинув руки, и лениво водила ступней по бедру Фарлана, а затем Леви. Скользила холодными пальчиками от лодыжки до колена, от колена вдоль внутренней стороны бедра к паху. Резко хватала Леви за голову и лезла целоваться — мокро и звонко, — пока Фарлан сжимал в ладонях ее грудь. Пока за закрытыми ставнями волновался Подземный город и где-то внизу громко переругались уличные торговцы, бездомные и выпивохи, они лежали на развороченной постели — голодные, но счастливые. Сначала Леви пытался выжечь эти воспоминания каленым железом, но чем больше времени проходило с того самого дождливого дня, тем крепче и сильнее Леви за них цеплялся. По сути это все, что у него было. Все, кто у него был, погибли. Остался только Эрвин. Эрвин, в эту самую минуту просивший заплетающимся языком разрешения кончить. Леви, конечно же, позволил и в каком-то неясном порыве привлек Эрвина к себе, проводя одной рукой по его безупречному лицу, а другой — приглаживая мокрые от пота волосы. Красивый. Такой красивый. — Все в порядке? — снова спросил Леви, но уже своим обычным голосом. — Да, — Эрвин облизал пересохшие губы и громко выдохнул. — Спасибо. Спасибо тебе, Леви. — Перестань. — Ты не хочешь?.. — неуверенно начал Эрвин, косясь на его ширинку. — Давай без этого. Просто скажи, если тебе еще что-нибудь от меня нужно. — Нет, на сегодня достаточно. Ты свободен. Смотря на Эрвина, у Леви заходилось сердце — с таким же теплым, но жалостливым чувством он мог бы смотреть на любимую гнедую, а хозяин трактира — на верную сторожевую собаку. Впрочем, в любой другой ситуации Эрвин был тем, кто смотрел на него так. Однако все это не важно. Капля в море. Эрвину остается недолго. Ровно в тот момент, когда ему удастся вытащить истину на свет, Леви прикончит его — вот насколько далеко он готов зайти. Зайти и уже никогда не вернуться назад.