Холода 1920 года

– Ну долго вы стоять тут думаете? Заходите уже, холодина страшная, – проворчал Эдвард, буквально силком втаскивая слабо сопротивляющихся Трингамов в прихожую за локти. – Да мы же просто передать документы зашли… – И что? У Флетчера на лбу написано: «Замёрз», а у тебя губы синие от холода. Меня за смерть друзей на том свете по головке не погладят, увольте! – Эд закатил глаза. – Ну как не свои, ей-богу… – Эд, я надеюсь, ты же не отпустишь их без чая? – донёсся из гостиной звонкий голос Альфонса. – Вот видите, брату тоже это кажется очевидным! Так что хватит валенками прикидываться, раздевайтесь, обувайте тапки и идите в зал, я пока чайник поставлю, – безапелляционно заявил старший Элрик и, не обращая никакого внимания на смущённые возражения Рассела и Флетчера, скрылся в сторону кухни. – Ну разумеется, Ал! Трингамы переглянулись. Старший неловко пожал плечами, младший, улыбнувшись, махнул рукой – и они смирились. Через пару минут, стряхнув с себя весь снег и обув тёплые тапки, они действительно заглянули в гостиную. – Ал, ты… – Доброго вечера, господа, – тот помахал им рукой, не отрывая взгляда от страниц толстой старинной книги с пожелтевшими страницами. – Прошу прощения, я дочитываю главу, дайте мне буквально пару минут… Но тишина продлилась всего пару секунд, потому что Флетчер, всплеснув руками, вдруг со смехом воскликнул: – Ал, ты сейчас похож на какого-то наследного принца! Это совершенно неожиданное заявление озадачило Ала, в недоумении поднявшего глаза и даже забывшего о недочитанной главе. – Чего? – Точно, а я думал, с кем бы тебя сравнить! – Рассел, ухмыляясь, скрестил руки на груди. – Да о чём вы? – Альфонс в недоумении выгнул бровь. – Эд, ты его видел? – крикнул старший Трингам в сторону кухни. – Кого? – Альфонса, который похож на наследного принца какой-то западной страны? – Чего?.. нет, я на кухне возился… – Эдвард, вытирая руки полотенцем, растерянно подошёл к друзьям и взглянул на брата. – Что вы… ох, – его губы тут же расплылись в до того растроганной улыбке, что Ал совсем уже ошарашенно заморгал. – Да что такое, объясните, наконец! – На самом деле ничего, просто ты выглядишь великолепно и нам срочно нужен фотоаппарат! – выпалил Флетчер. – Я принесу! – Эд исчез на какую-то долю секунды и вернулся уже с фотоаппаратом в руках. – А ну, Ал… да что ж ты творишь-то? Так нельзя! – Да о чём вы? Я ничего не понимаю! – Эд прав: ты выглядишь слишком мило и роскошно одновременно, – всегда язвительный Рассел как-то необычайно тепло сейчас улыбался. – Вы что-то пили без меня, я прав? – пробормотал под нос младший Элрик, безбожно краснея. – Альфонс! – раздались разом три возмущённо-восторженных вопля. Естественно, самым восторженным из них был голос Эдварда. Этой фотографии в итоге было распечатано какое-то неадекватное множество экземпляров для обычной домашней фотографии. Она оказалась в альбоме у Мустангов, у бабушки Пинако, отдельно у Винри, у Джулии Крайтон (Ал потом едва не придушил Эда за такое своевольничанье, но тот оправдался тем, что девушка уж очень просила его), даже у всей команды (опять же по их же личному настоянию), не говоря, естественно, об обоих братьях Трингамах и самом Эдварде, который в конце концов махнул на всё рукой и вклеил эту фотографию, осторожно обрезав, чтобы не потерять при этом ничего важного, в свои часы – новые, вручённые ему фюрером только этой весной, в которых уже хранилась тонкая прядь волос младшего. Рой Мустанг как-то раз в шутку показал эту фотографию одному из послов другого государства и со смехом (и с огромной гордостью) заявил, что наследный принц, «как видите, очень хорош собой». Показательно, между прочим, что посол воспринял его слова абсолютно всерьёз – и даже поинтересовался, когда же власть будет передана юному красавцу-монарху… С фотографии действительно смотрел будто бы наследный принц. На Альфонсе в тот вечер была белоснежная рубашка с рукавом в три четверти, обнажавшая его мускулистые и вместе с тем стройные руки, и чёрные брюки. Через правое плечо был перекинут широкий шарф благородного лилово-алого оттенка. Тёмно-золотые волосы, свободно распущенные, мягко струились по спине и плечам. Эд потом часто в горячечном восторге шептал брату на ухо, что это настоящее старинное тёмное расплавленное золото и что его светлые пряди цвета соломы даже близко в сравнение не идут… Ноги были прикрыты мягким флисовым пледом цвета шампань. Но дело было далеко не только в необычайно удачном сочетании цвета и тёплого света лампы. Дело было в самом младшем Элрике. Его поза – а он полулежал на диване, изящно опершись одной рукой на подлокотник, а другой придерживая тяжёлый пожелтевший от времени фолиант тонкими красивыми пальцами, – его выражение лица – а он смотрел чуть исподлобья, немного наклонив голову, тем самым «взглядом из Ренессанса», который сводил с ума Эдварда, смотрел будто с удивлением и чем-то вроде аристократической скуки и вместе с тем без малейшего высокомерия во взгляде; его губы были чуть-чуть приоткрыты, обнажая ровный ряд жемчужно-белоснежных зубов; в довершение всего, на бархатных щеках рдел яркий смущённый румянец, говоривший о том, что молодого человека застали врасплох, – само его застывшее движение, его подтянутая фигура, чётко обозначившаяся под складками одежды, – всё, абсолютно всё было настолько обаятельно, просто и искренно, что Эд, торопливо сделав снимок, поспешно сунул фотоаппарат куда-то на ближайшую полку и с потрясённой нежной жадностью уставился на младшего брата, заставляя того залиться краской буквально до корней волос. И, конечно, не стоило забывать ещё об одном элементе подобных портретов царственных особ – прямо под его локтем на диване лежал мирно дремлющий пушистый донельзя белоснежный Хеймерик. От громких возгласов он проснулся и с удивлением уставился огромными голубыми глазами как раз в объектив фотоаппарата. Неудивительно, что все буквально влюбились в эту фотографию. Семья и друзья – потому, что, как потом ёмко подытожила Винри, на ней их обожаемая семейная булочка с корицей выглядела именно так, как есть, во всей своей очаровательности. А Эдвард – потому, что на ней были запечатлены самые дорогие для него существа в этом мире «в апофеозе своей роскошности», как он сам как-то ляпнул в ответ на обиженно-смущённое ворчание Ала о том, что слишком много шума из ничего. Всё-таки было из чего. Хотя, безусловно, Эд любил живого Альфонса куда больше, чем его пусть даже самый великолепный облик на фотографии – что и доказал младшему, с трудом дождавшись, пока уйдут Рассел и Флетчер, которых он сам же до этого буквально силком затащил к ним домой. В тот вечер потрясённый Ал получил просто какой-то взрыв нежности и ласки по отношению к себе от старшего брата. Нет, то есть, Эд был всегда внимателен и бережен… но сегодня ему будто крышу на этом снесло. И, когда Альфонс до конца недели пытался по утрам выпытать у Эдварда, что же он такого выпил без него, Эд, мечтательно прикрыв глаза и водя пальцами по обнажённой спине Ала, шептал: – Тебя, братик… тебя.