Поветрие

      Я не доверял ему с самого начала. С тех пор, как он впервые появился в тени. Но еще до того, как я увидел черный силуэт, с лохмами, напоминающими колючки ежа, уловил едва заметный запах древесины и чего-то очень похожего на глину.       Запах мне не понравился. Прям как в могиле.       Слушая сладкие речи про мир без лжи, я косо смотрел на алый глаз с черными томоэ и напряженно принюхивался. Это холодное, землистое с глубоко запрятанной примесью чего-то сожженного заставляло волоски у меня на затылке вставать дыбом. Я чуял угрозу, подвох.       Тогда я сказал, что подумаю насчет его идеи. Полночи шатался по Кири — то сидел на вышках, свесив ноги и отчаянно желая прыгнуть, все закончить, то метался, думая, гадая.       Он назвался Мадарой. Это не может быть правдой. Мадара умер уже давно, но я не знаю его запах, чтобы понять, он это или нет. Не с чем сравнивать. Я решил попробовать довериться. Но все эти годы мое доверие к нему не увеличилось ни на йоту. Скорее наоборот.       Со смертью Сасори появилось это чудо — Тоби. Как проекцию — терпеть можно. Даже над глупостями удается поржать. А поржать я люблю. Но вживую при первой же встрече резко стало не смешно — могильный запах ударил в ноздри. Я фыркнул и встряхнул головой, стараясь от него избавиться. Ощущение опасности холодной змеей опять проскользнуло промеж лопаток. Я поднял глаза.       Прорезь зияла на том же месте, где у лже-Мадары светился шаринган. Я еле заметно вздрогнул.       Нет уж, теперь я так просто не отступлюсь. Я стал присматриваться, прицениваться, но в первую очередь — принюхиваться.       То, что Тоби — из клана Учиха, я понял сразу. Все они — и Саске, и Итачи, и тот лже-Мадара имеют одинаковый привкус чакры и одинаковые нотки запаха. Это что-то холодное, похожее на железо, будто нюхаешь монету или кунай. Ну или если бы в детстве в голову вдруг взбрело лизнуть качельку. Разница только в том, что Итачи отдавал вишней, от его братца ощущалась какая-то вонючая, резкая химия, а этот — ходячая могила.       Стоило мне его увидеть, я начинал напрягаться. Я старался сохранять невозмутимый вид, спокойный взгляд, над его ужимками смеялся порой даже искренне, пусть даже их фальшивость становилась слишком уж очевидной. Но волоски на затылке неизменно поднимались, выдавая, что я чувствую исходящую опасность. Порой я не мог удержаться — губы, дергаясь, обнажали острые зубы, рука сама тянулась к плетеному черену Самехады. Однажды Тоби проскользнул мимо нас, нелепо вертя задницей, и с моих губ сорвалось низкое рычание.       — Перестань, — Итачи положил руку мне на грудь, не давая податься вперед. Он изучил меня не хуже, чем я — Тоби, и прекрасно понимал, что мое рычание — плохой признак. Очень плохой. Да, он никогда не видел меня по-настоящему озверевшим от голода или боли, но ему хватало.       И хорошо, что не увидел. Когда его не стало, я думал, что свихнусь. Ярость и боль смешались во мне, ударили в голову, и я снова сделал то, что тогда, почти двадцать лет назад.       Тоби повезло. Он пришел, когда я уже мог соображать, но ярость и боль не отступали. Я держался. Еле-еле. Сначала попытался его отшить. Но его голос тут же изменился.       — Значит, ты узнаешь последним.       Я еле сдержал улыбку. Я ведь давно знаю. Знаю и так.       — Жаль, что пришлось обманывать человека, который был наиболее близок…       Ага. Вот только я не дурак. Но иногда дураком очень выгодно прикидываться. Особенно, если судить по самому Тоби. Что ж, пришел мой черед. Я дождался, когда он со странным стуком снимет маску, приподнял брови, слегка выпучив глаза и улыбнулся:       — Я бы никогда не догадался, что это были вы. Но это все упрощает. Теперь мне будет легче с вами работать, Мадара-сан, Мизукаге…       Проще. Теперь ведь подтвердилось, что ты все это время был просто еще одной ложью на моем пути. А теперь оставь меня. Оставь, если хочешь жить. Ведь чакра опять жжет меня изнутри, расходится, как спиртное по венам, разгорается, ждет выхода. Я могу не сдержаться. Снова.       И я не хочу сдерживаться.