Дорога домой

С наступлением зимы мягкий пушистый снег покрыл мондштадские улочки, белым ковром застелив дорожки. Протоптаные вели к штабу Ордо Фавониус, к «Хорошему Охотнику» и, конечно, в собор. Однако самая главная растаявшая тропинка тянулась от города прямо до винокурни, позволяя Чарльзу вовремя пополнять запасы согревающих напитков. Будь то зима, лето или любой другой сезон года — главным достоянием свободного государства оставалось вино. И в это время года его подавали в особенном виде. В бутылки виноделы запечатывали тёплые бутоны пламенных цветов, и те позволяли напиткам греть мондштадтовцев в появившийся лёгкий мороз. Люди веселились, рисовали узоры на заледеневших окнах и лепили снеговиков. Дети толпились возле главного здания рыцарей. Не то чтобы там предлагали конкурсы или раздавали подарки. Всего лишь сэр Кэйа обещал наморозить ребятишкам горку. Особенный день. Конец первого зимнего месяца нёс с собой долгожданный праздник — начало чего-то совершенно нового и чистого. В честь этой чистоты горожане наряжали статую Архонта в центре города. Свежие цветы сесилий, мягкий свет фонариков и зелёные шёлковые ленты, собранные волнами — всё это делало площадь действительно волшебным местом и далеко не только для детишек. В полночь отряд рыцарей запустит иназумский фейерверк здесь, и десятки ярких вспышек озарят чёрное небо. Как рассвет. «Рассвет». Здесь пройдёт основное празднество. Действующий магистр Джинн, капитан Кэйа, главный алхимик Альбедо, а ещё работники винокурни и приличное количество горожан в полночь поднимут бокалы, чтобы отметить новый год. И украшенные комнаты поместья Рагнвиндр примут их в свои объятья, согревая вином и разговорами. Мероприятия здесь всегда отличаются размахом. От гостей требуется лишь знать рамки приличия. И, желательно, не быть рыцарями. Негласному правилу уже несколько лет, с тех пор, как юный господин Рагнвиндр покинул свой дом. Он не хотел видеть «лицемеров» на территории винокурни, но пригласить несколько влиятельных фигур оказалось ужасно важной частью праздника. В конце концов, именно магистр скажет последний тост. И дружить с ним и его доверительными лицами необходимо для процветания винодельчества. Они неразрывно связаны и практически делят город. Одни у власти, другие в умах людей. Взаимовыгодное сотрудничество между рыцарями и винокурней процветало тысячелетиями, не способное разрушиться по воле одного лишь Дилюка. Однако его дорога тоже сегодня лежит на праздник. Вечером, когда музыка лилась сквозь окна поместья и жёлтый свет окроплял заснеженную улицу, входные двери тихо скрипнули. Гости замерли, все как один уставившись на хозяина гостеприимного дома. Влажные после снегопада алые волосы завились, а чёрный плащ прилип к телу, которое прилично подросло за три года. Дилюк Рагнвиндр стоял на пороге, совершенно незваный в собственном доме. И его красные глаза не выражали совершенно ничего. За столько времени раздражение и гнев покинули его, оставив пустым, и только теперь он чувствовал, как потихоньку наполняется эмоциями. Но показать он этого никак не мог. Тусклые глаза привыкли гореть лишь во время битвы, а уголки его губ не поднимались так давно, что он забыл слово «улыбка». Боец за справедливость в тени и безвольная кукла на людях — Дилюк вмиг ощутил, как в сердце тянет чёрный узел. Когда-то все любили его. Теперь, когда он вернулся, вряд ли его выдаст что-то кроме красного цвета. Взгляд зацепился за копну противоположно синих волос. Вот, кого тут точно быть не должно. И Кэйа Альберих, главный предатель, которого никогда больше не должны были слышать эти стены, засуетился. Бокал с оранжевым цветком в его руках дрожал, а обретённый Глаз Бога опасно поблёскивал. Будто вот-вот и между ними вспыхнет новый бой. — Надеюсь, я не помешал, — Дилюк не злился и даже не собирался прерывать праздник, но его приглушённый голос звучал более чем саркастично. Он совсем отвык говорить с людьми. Совсем отвык проявлять эмпатию к окружающим. За эти годы его руки научились лишь убивать, а голос — угрожать, когда вокруг взметается пламя. День за днём, принося рассвет посреди ночи, Дилюк обезличено почти слился со своей стихией. Огонь помогает выжить, но он же способен обжечь в любое время. В конце концов Дилюк направился на второй этаж, лишь бы больше не терпеть столько взглядов. С какой-то стороны это выглядело зловеще, словно из милого принца Рагнвиндр превратился в ужасное чудовище за эти годы. И поместье казалось его тёмной обителью, пусть оно само и было местом самым светлым. Повсюду огоньки свечей, звенящие украшения и, похоже, церковный хор. Мило. В тень забился один только Альберих. Ему так явно неуютно, но вместе с тем — не этого ли дня он ждал? Не он ли бегал по Мондштадту в поисках своего пропавшего братца, несмотря на их ссору? Не он ли со страхом и трепетом ждал любой весточки разведчиков?.. Теперь он смотрел на деревянную скрипучую лестницу, на которой в детстве столько раз разбивал коленки, и гадал, имеет ли право идти следом за хозяином дома. — Я вернулся, пап, — приглушённо, в почти идеальной тишине. Дилюк остановился возле кровати, что стала неудобной, и пальцы его очертили фотографию в рамке. На ней полная семья. И всем известный мастер Крепус, и Дилюк, и даже он. Предательский лёд в тепле винокурни. Холодный туман во время рассвета. — Я наведу порядок здесь, но ни за что не забуду главную цель. Рагнвиндр соскучился по дому. Больше всего он соскучился по самому себе. Так жаль того юношу, которому пришлось внезапно стать взрослым после смерти родителя. Так жаль, что его больше не радует праздник. Когда-то всё это было совсем другим. Дилюк различал запахи новогоднего печенья Аделинды, его манило топлёное молоко, а цветастые подарки, оставленные у стола, то и дело блестели своей обёрткой. Повсюду разноцветные шарики, ленты и игрушки — самое приятное, сказочное время для ребёнка. Взрослые восхваляли Барбатоса и Венессу, как тех, кто принёс в Мондштадт свободу и бесконечную надежду. Дети счастливо ложились спать пораньше, чтоб на утро святой Барбатос принёс им заветный подарок. Потом оказывалось, что все эти коробочки оставляли родители. И что Барбатос не дарит подарки, а слушает молитвы, чтоб помочь горожанам. Так, дети с ранних лет приучались молиться, принося дань уважения своему Архонту. Дилюк часто делал это под полночь. Он брал большой прозрачный шар и ждал, пока в нём отразится вся его семья, а после закрывал глаза и просил — чтобы они всегда были вместе. Просил позаботиться о здоровье папы, просил для Кэйи принятия, а для себя... Для себя никогда не мог придумать ничего дельного. Его маленькое тёплое сердце трепетало, когда он оборачивался на радостного Кэйю, и он всегда надеялся, что Барбатос поймёт его без слов. Теперь всё это не имело значения. Барбатос не поможет ему, как бы он не мечтал об этом. — Помнишь, как это было когда-то? — Дверь приоткрылась, впуская немного света и музыку. Внизу застолье, наверху темнота и осколки прошлого, которые так никто не замёл. Дилюк весь из них состоит и с каждым днём всё больше рассыпается. Кэйа вряд ли сможет собрать столько битого стекла в целую картину. Хотя бы потому что Дилюк больше не может улыбнуться. Ни специально, никак. Его сердце всё также полно трепета, этого новогоднего трепета, когда он снова молчаливо будет смотреть на родное лицо и чувствовать, что у них всё хорошо. Но это сердце разбито подобно всему остальному. Его маленькая любовь осквернена. Случайность, Фатуи или сам Кэйа — уже не так важно. Дилюк чувствует, что ничего не будет прежним. — Помнишь, как мы собирались за большим столом внизу и Аделинда хвасталась приготовленной выпечкой? А отец всегда смеялся и кивал ей. И ты смеялся... Потому что мы все знали, что в следующем году будет точно также. Альберих уныло склонил голову набок и упёрся взглядом в пол. Куда лучше, чем смотреть в спину. Раньше Дилюк клялся, что защитит его. И эта спина была самым крепким щитом. Теперь Дилюк отвернулся от него, чтобы больше не видеть звезды в зрачке. — Мне очень жаль. Правда... — Прекрати, — Дилюк в ответ покачал головой. Он обернулся довольно резко и отставил подальше протёртое от пыли фото. — Когда ты болтаешь, то обязательно говоришь что-нибудь глупое. Не хочу слушать. Альберих запнулся. Он думал, что обязан возразить, извиниться ещё раз. И ещё. И сколько угодно, если это поможет. И в его руках в этот раз дрожал вовсе не бокал любимого вина. А стеклянный прозрачный шар. Тот, над которым Дилюк столько лет загадывал заветные желания. В нём было и отражение отца и их маленьких. В нём осталось тепло детства, новогодних свечей и топлёного молока. Кэйа протянул шар брату. Без слов. Как Дилюк и хотел. Он не решался ничего сказать больше. Играющая на фоне музыка заполняла тяжёлую тишину, а луч света, держащий в ясности фигуру Кэйи, будто делал его странным, маленьким и обрамлённым жёлтым контуром. Наверняка как-то так детишки представляют себе Барбатоса с подарками, крадущегося, чтоб спрятать их у постели. Дилюк видел ребёнка. Точно также в детстве Кэйа склонял голову и смотрел словно побитый жизнью щеночек, если брат злился на него по-настоящему. Он не всегда умел уступать, но именно он особенно плохо себя чувствовал, если Дилюк не хотел с ним мириться. Они выросли и ситуация совсем другая. Извинения не значат так уж много. Значит только чувство, изъедающее Дилюка изнутри. Когда-то оно было светлым. Теперь оно слиплось и склеило его, стало неприятной вязкой жижей, которую он никак не стремился очистить. Но эта его часть всё ещё тянулась к Кэйе, даже если тот и сам больше не был милым и невинным. Дилюк проигнорировал шар. Он всё стоял и смотрел на лицо, которого не видел несколько лет. Кэйа подрос, возмужал. И он определённо искал его. Может тем утром он прибежал запыхавшийся на винокурню, хотел извиниться. Однако хозяина поместья уже не было дома. Взгляд Альбериха и сейчас был таким тоскливым и отчаянным, будто всё это — мимолётное видение. Новогоднее чудо, тёмными красками расчертившее алые волосы, ведь именно их Кэйа хотел увидеть больше всего. Удивительно, как их желания совпадали. Родной дом, родной человек — Рагнвиндр мог бы этим старым мусором забить дыру в сердце. И прорасти. Распуститься подобно пылающему цветку, но вовсе не сгореть. Он так хотел вернуть всё назад... Протянутая ладонь коснулась самых воспоминаний, перчаткой сжав тонкую ткань рубашки. Вот так. Дилюк проигнорировал шар. И прижал к себе Кэйю, осторожно опустив голову на чужое плечо. Тепло и уютно. И запах волос знакомый — те щекочут нос и щёки. В одно мгновение перед закрытыми веками света стало так много, что Рагнвиндру пришлось открыть глаза. Лёгкое голубое свечение, но музыка громкая, будто под ухом, вокруг ухоженная яркая комната и всё такое высокое. А они с Кэйей маленькие. Вместо корсета на рубашечке подтяжки, и Дилюк в нарядной жилетке. Низкий-низкий. Между ними шар — совсем большой, горит. И в этом лазурном зареве видно папу. Он смеётся. Так же, как и всегда в новый год. Видение длилось всего несколько секунд. Столько, сколько достаточно, чтобы признать свою мечту. Они всё ещё вместе. — Ты обещал, что будешь рядом, вот, что я помню, — Дилюк удручённо наблюдал, как редкая слеза упала с его носа на плечо Кэйи. — И я рядом. И никуда не денусь. В этот раз улыбнуться не мог ни один из них. Кэйа крепче сжал Дилюка в объятьях, прежде чем шар выскользнул из их рук и разбился. Окончательно разбился Рагнвиндр, оставив свои осколки на потеху старшему. Разбилось прошлое, которое не имело значения в настоящем. Но на этом битом стекле, политый новогодним вином, ещё вырастет тёплый огненный цветок. Потому что бок о бок с ночным холодом — всегда рассвет.