1
3 мая 2022 г., 12:53
— Он забыл тебя двадцать минут назад.
Собственное имя тоже. Теперь хмурится, трогает нахмуренную бровь — пальцем. Пялится в экран телефона, читая очередное-постоянное-бесконечное «по работе».
Забытый Илья отвечает сестре:
— Несмешная шутка.
У объекта их обсуждения ссыпается вниз пепел. Ссыпается с балкона, так что ничего. Только объект одергивает руку, обжигая пальцы.
Чувствует.
Илья думает, что ничего бы уже не чувствовал, если бы столько трепали — с утра до вечера.
— Дин, ты бы поговорила с отцом.
Илья умоляет: пусть ее отец перестанет написывать своему работнику в десять вечера.
Дина отвечает так:
— Арис сам соглашается.
Соглашается — и набирает ответ, обхватив телефон обеими руками. Сигарета, зажатая между пальцев, вот-вот норовит прижечь бедолаге-телефону спинку.
Илья выходит на балкон — чтобы отнять возможную виновницу ожога. И затем смотрит, как тянутся уголки чужих губ. Пляшут блики — под медными, словно вылитыми из солнца ресницами.
Арис поднимает взгляд — смешливый и ласковый. Его глаза темные. Темнее, чем чувство, в которое Илья падает, когда смотрит в них.
— Решил за мной поухаживать?
Усмешка. Надтреснутый голос.
Хриплый смех — на выражение лица.
Илью, наверное, легко читать даже без строк, и Арис подкалывает:
— Ты думаешь, что я флиртую?
Илья прячется от вопроса и отворачивается к городу, сложив руки на раме, лишенной стекла.
Пепел сыплется вниз — уже с его пальцев.
Илье бы тоже туда — за пеплом. Опрокинуться.
Он хочет затянуться — и поздно вспоминает, что ни разу в жизни не курил.
Потом Арис выпадает снова — в рабочую переписку. И только Илья выдыхает — Арис вдыхает. Дым. Схватив Илью за руку, притянув эту руку к себе — и затянувшись прямо так, касаясь губами кожи.
«Ты думаешь, что я флиртую?»
Илья бы сказал: «Я вообще не думаю, когда ты — так».
Вместо этого прячет взгляд.
Потом говорит:
— Я никогда не пробовал. Даже одну затяжку.
— Не начинай.
Как жаль, что Арис не хочет учить собственным дурным привычкам. Илья бы перенял.
— Мне нравится запах твоих сигарет. Обычно не нравится. Этот неплохой…
Еще Илье нравится, что потом иначе пахнет в его собственной комнате. Нравится, что воздух горчит — Арисом. Как пахнет его одежда, нравится тоже. Как пахнет он сам.
Илья знает, что, вообще-то, не гей. И что ни один парень ни за что не вызовет в нем такого.
Арис его лучший друг. Это больше, чем просто влюбленность. Это какая-то тоска, нужда, потребность.
Но Арис уже забыл. Очередное сообщение — туда.
И вдруг очередная усмешка — Илье.
Отвлекается? На Илью. Это приятно.
Илья теперь сам тянет ему сигарету. Арис не соглашается. Прищуривается, присматривается к нему. Потом забирает свое — из дрогнувших пальцев.
Илья отворачивается. И говорит:
— Мне кажется, это очевидно.
— Насчет?
Молчит. Потом хочет рискнуть: «Насчет моих чувств». Потом опускает голову.
Арис тушит сигарету о раму. Спускает бычок вниз. Гасит экран. Долго смотрит куда-то — над крышами.
Потом говорит:
— Я тебя спровоцировал.
— Это неплохо… Мне не хватает решимости.
Арис усмехается. Достает очередную сигарету, разглядывает ее — с каким-то воспоминанием.
— Меня отталкивает решимость. Это как со льдом. Иду по тонкому льду — и колется, и приятно. А только резко схватят — боюсь поскользнуться, упасть и провалиться.
Илья улыбается.
— Я вроде хочу, а вроде нет…
— Со мной?
— Да.
Арис усмехается:
— Такая же фигня, Илюх. Попритворяемся друзьями.
Илья даже рад. Попритворяться, если — так. Но, вдруг ощутив какую-то теплую безопасность, тянется — к большему.
— Арис, а… — и замолкает.
Как у него спросить: можно ли немного перейти черту? Все еще притворяться друзьями, но попробовать с ним быть. Понарошку, совсем чуть-чуть.
— Насколько тебя оттолкнет, если я захочу взять тебя за руку?..
— Это по-дружески? — Арис смеется. — Будем как школьники.
И тянет руку — ладонью вверх.
Илья знает, что это шутка, и все равно скользит в ладонь пальцами. Потом долго держит, как будто свыкаясь. Потом хочет проверить — как с ним. Приближается лицом к лицу. И становится колко, зябко, мурашечно, когда нос к носу. Илья не решается смотреть на губы, не знает — куда еще. Прячется, отворачивается, забирает свою руку.
Сохраняет это ощущение — горячей ладони на пальцах.
И они молчат тысячу лет. Илья бы вообще так состарился.
Если бы Арис не сказал:
— Пойдем в дом, лист осиновый.
Илья не хочет в дом. Там сестра.
***
Она устраивает треп, и половину разговора Арис клюет носом — как обычно. Улыбается рассеянно. Шутит — невпопад. Пропускает глотки. Два бокала пустеют, его — остается полным. Илья идет его провожать. Уже немного пьяный. Цепляет за одежду пальцами. Встает рядом. Опустив вниз голову. И говорит: — Мне кажется, что я в тебя влюбился. — Кажется? Илья улыбается виновато — и поднимает взгляд. — Почти в этом уверен… Арис усмехается. Стоит, спрятав руки в карманы пальто. Молчит. Илье страшно, что он молчит. Но не страшно, что оттолкнет, — даже если так сложится. И он более-менее спокоен, когда Арис произносит: — Я никогда не хотел отношений. Ни с кем. Это не стыдно рассказывать? Илья мотает головой. Это не стыдно. Это так похоже — на него. — Я согласен притворяться твоим другом. Просто нужно было поделиться… Иногда я думаю тебя поцеловать. Потом боюсь, что это все испортит. Арис долго смотрит на него — и как-то ласково. Потом касается указательным пальцем подбородка. Тянется ближе. Потом целует — обхватив губы Ильи своими. И долго отпускает их — не продолжая поцелуй, растягивая это — чувство. Отстраняется с усмешкой. — Испортило? Илья не открывает глаз. Арис все еще смеется про себя, одним тоном: — Потом расскажешь. Дверь хлопает за ним. Илья к ней прижимается, стекает по ней спиной. У него такого ни разу не было, чтобы — расплавиться. Он пишет Арису поздно вечером: «Я уверен. Это очень плохо?» «Уверенность тебе вредит?» «Если это похоже на решимость и теперь ты оттолкнешься». «Ахах». «Нет, она не в том проявляется». «Ты с кем-то сравниваешь?» Арис отбивается: «А ты?» «Не получается». «В смысле, у меня так не было. Ни с кем». «Хочешь поговорить об этом?» Илье неловко: его вежливым вопросом вежливо посылают. Илья спрашивает: «Ты уже лег?» «И даже не буду пошло шутить. Спокойной». «Спокойной».***
«Ты с кем-то сравниваешь?» Он сравнивает. Прикладывает трафарет памяти. К каждому встречному. К каждому, кто воскресил. На секунду. На минуту. На час. На бессонную ночь. И потом Арис всматривается: сходится, не сходится? «Ты с кем-то сравниваешь?» Арис выдыхает терпкий и крепкий дым. Белый, как мим, темноволосый мальчишка ловит его за шею — и вдыхает — с его губ. Вытягивает из Ариса жизнь, вытягивает, как этот дым, как воздух вообще. Какой-то отравленный воздух. И вдруг трафарет разбивается вдребезги, и Арис отшатывается — от Миши. Потому что Миша слишком опасный: он не похож. Арис называет его непохожесть решимостью. Когда Миша, белый, как мим, не помещается в трафарет, Арис бежит. Потому что не помещается. Потому что становится слишком много.***
Стилус замирает над планшетом, над оранжевым ярким пятном. У Миши на экране: «Ты меня сравниваешь с кем-то?» Миша ловит уведомление пальцем и набирает: «С чем-то». Арис шутит про оперативность: «Ждал?» «Соврать, чтобы тебе стало приятно?» Арис усмехается и переводит тему обратно: «И с чем сравнивал?» «Со светом. И огнем». «Слеплю и обжигаю?» «Светишь и горишь». «Не знаю, что из этого банальней». «Когда придумаю оригинальнее — напишу». Договорились. По рукам. Арис, наверное, пишет что-то такое. Почти сделка. Почти обязательство. Почти повод связаться. Потом словосочетание «набирает сообщение» растворяется, как не было, и три задумчивые точки перестают перестукиваться между собой. Миша возвращается к своей оранжевой яркой кляксе. Через пять минут приходит вдогонку задумчивое и глухое: «Как думаешь, когда сгорю и затухну?» Миша копирует собственное сообщение. «Соврать, чтобы тебе стало приятно?» «Миша… Мне кажется, ты не умеешь врать». «Мне кажется, ты тоже. Все время удивляюсь, как другие верят». «Походу, „ослепил“». «Сейчас я напишу „Моя ты звездочка“. Можешь поржать». «Уже». «Тебе осталось спать часа четыре с половиной». «Все ты знаешь». «Я же не Сократ». Арис усмехается. «Спокойной, маленький философ». «Спокойной, маленький Кальцифер». «Миша. Я очень большой и старый». «Да, уверен, ты себе часто это говорил, когда я слышал твое „Нет“». Арис замолкает. Миша бы подумал, что задел его, но прекрасно знает, что все буквы отбились усмешкой, прежде чем был покинут диалог. Миша возвращается к планшету — рисовать огонь. И с десяток маленьких мотыльков, обжигающих об него крылья. У маленького духа огня в пепелище под ногами лежит пара подобных крыльев. Они белые и округлые, как лепестки розы. Лежат — и даже не тлеют. Их берегут. Огонь всматривается в живых мотыльков вокруг: похожи они на его белый трафарет или нет? Миша не похож. Замирает стилус над оранжевым пятном. Потом Миша нажимает на темный крестик. Не сохранять. Миша заходит в диалог с Арисом. Там написано: был двадцать минут назад.
