Визиты по пятницам

Микаса нелепо морщится, когда Райвель выпускает струйку дыма ей в лицо. Она раздражает его сегодня больше, чем раздражал его в этой жизни Эрен или его брат Зик. Глупые, глупые, глупые братья Йегеры — но его собственная сестра по фамилии Микаса еще глупее их. Ее виноватый взгляд падает на плечи, нервно касается потаенных струн сердца. Райвель чертовски хочет оскорбить ее самыми страшными словами, но знает, что никогда не сделает так. Микаса приходит к нему каждую пятницу, в дни, когда все ходят в церковь, не пропуская ни одного дня. Приносит одежду один раз в месяц, а остальные дни продукты. И всегда платит за пансионат для инвалидов. Заплатила бы собственной жизнью, если б могла, но такую валюту тут больше не принимают. — Аккерман, может перестанешь пялиться на меня коровьим взглядом? Я не клевер, а ты не на лугу. — А? — Микаса пропускает глупости мимо ушей — маленькая, но такая женщина, выдерживает паузу. — Я не смотрю на вас. — Тогда что ты делаешь последние минут… дцать? — Просто. Сижу. Врать она не умеет, как и скрывать свое беспокойство — и дебелая нога Райвеля кажется ему сокровищем. Не будь он ранен, Микаса бы не пришла сюда посмотреть на него, а не будь он Райвелем, она бы никогда не чувствовала себя виноватой. Интересно, на сколько ее хватит — глупую, глупую, глупую девочку Йегеров, но посмотреть на такое представление стоит. По крайней мере, он уверен, что обречен смотреть на ее грехопадение. Как скоро? Через год? Через десять? Никогда? — Всегда, — кричит ему новенькая сумочка Микасы и старый застиранный ее шарф. — Всегда, — говорят ему ее сложенные на груди руки. Молодая вдова, которая никогда не была ни женой, ни даже суженой, смотрит на него с извинением, с нежностью — в ней всегда было столько нежности, чертов Эрен, ты должен был заметить, если б меньше думал о спасении мира и о вечном. Глупые, глупые, глупые Йегеры. — Ты не обязана навещать меня в дни причастия… Я еще не умер. — Я не причащаюсь. Я просто не работаю в эти дни. Но если хотите… — А надо бы работать или причащаться, дура. Легче станет, и вообще. Не тереби простыню и сядь смирно. В следующий раз отправлю тебя домой. — Я просто хотела проведать вас. Но если вам неприятно… — Меня, инвалида, навещает красивая молодая азиатка… Конечно, неприятно. Да от твоей туалетной воды голову сносит у половины пансиона. Ты бы хоть мылом пахла, как раньше, или тушеной картошкой, как Блаус… Сказал — и осекся, потому что о мертвых говорить нельзя — Микаса снова пропускает мимо ушей. Интересно, что бы сказала Блаус, если бы дожила до этого дня… Красивая была бы девка — не хуже Аккерман — кровь с молоком, сильная и смелая, без лишних мыслей и чувств. Повезло бы кому-нибудь или вообще, а на роль королевы или командира отряда она подходит в миллион раз лучше вчерашних мальчишек. Райвель вспомнил, что вчера на месте, где сидит Микаса, сидела убийца Саши. Пила чай, болтала с ним и оставила ему свежее постельное белье. Странно. Непонятно. Неприятно. Нет… Не так. Больно. Микаса дергается, как от удара, когда он пытается встать — ее рука рядом, но Райвель не чувствует ее этой стороной. Он вообще ничего не чувствует, наверное, с того дня, как увидел стеклянные глаза мертвой Петры или когда Зик заставил его убить своих собственных солдат. Но Микасе об этом знать не обязательно… Она только что овдовела — уважай ее старую тряпку на шее, уважай ее горечь, уважай ее светлое будущее… Райвель очень хочет знать, что сказал ей на прошлой неделе Жан, когда с другими навещал ее в столице… И еще ему очень не хочется этого знать. Микаса приходит к нему каждую пятницу — так же… А сегодня пятница? Райвель смотрит на часы, которые давно остановились, а потом — наконец — ей в глаза. Красивые глаза — хоть он больше и не может видеть. У Микасы они как у его матери. Темные, настоящие, глубокие. И сама Микаса — настоящая, глубокая. Женщина хотя и вечная девственница и вдова. Особенная. В какой-нибудь другой вселенной, в другой истории, в другой жизни они могли бы говорить на равных — и его мысли были бы доступны ей. Он мог бы не быть ее палачом и ее ношей, мог бы стать ей братом или другом. Мог бы полюбить ее — или возненавидеть. Мог бы идти вместе с ней или умереть за нее — да что угодно… Только бы не было этой жуткой звенящей пустоты внутри, этого тихого шепота одиночества… Их время прошло? Да. У той их истории, у времени было имя — Йегер. Сейчас о таком никто не говорит — но Микаса помнит. И Райвель помнит. Зачем, зачем, зачем они остались жить дальше? Глупые, глупые, глупые Аккерманы… Райвель хочет посмотреть ей в глаза — но его глаза теперь видят только тени и свет. А может, это и к лучшему… Ему недолго осталось, так сказал доктор вечность назад, но он все еще жив. А глупый Жан Кирштайн оказался не таким уж глупым — и если главные слова он сказал, то обязательно еще раз приедет навестить ее. И, возможно, сделает это снова. Он ведь тоже немного Йегер. Они все теперь до конца жизни Йегеры. И его молодая красивая вдова, и его друзья, и он сам. — Вы курите… — только заметила она, когда наступило время уходить — Райвель кашляет, смеясь, но Микаса снова заполняет собой всю комнату, весь его мир — запах ее туалетной воды и старой застиранной тряпки на шее. Ничего больше. — Я еще приду, — обещает она, хотя они оба знают, что это их последняя встреча. — Глупая, глупая, глупая Йегер… — говорит он, когда она плотно прикрывает за собой дверь. Райвель знает, что ослепшие глаза не слезоточат, и то, от чего его раненое лицо стало мокрым, это, наверное, дождь, пусть даже и в комнате.