Цветы на воде

***

             Сону с детства знал наизусть легенды своей деревни. О Монстре, что живёт у озера, за самыми прекрасными и светящимися в ночи цветами. Что забирает души и тела невинных перворождённых детей, отданных ему в их совершеннолетие. Что не выходит охотиться на кровь и плоть к людям, довольствуясь раз в месяц своим подношением. Сону знал. Но никогда не боялся, что что-то случится с ним. И спокоен был за сестёр своих. Потому, что знал страшную тайну матери, что пред самым рождением, в утробе ещё, убила старшего брата его, рождая на свет дитя уже не дышащее. Перворождённым все восемнадцать лет считался не он. Все восемнадцать лет он жил, беззаботно убегая к тому же озеру с друзьями и сёстрами, допоздна у воды оставаясь и собирая светящиеся цветы в корзину. Однажды лишь, кажется, замечая из чащи смотрящие на него рубином глаза. Они снились ему месяц после, каждый день нарушая покой и не давая дышать по ночам. Заставляя озираться по комнате тёмной, но, находя свет цветов розовых успокаиваться. Размываясь, крошечные огоньки соцветий становились ему в ночи звёздами, что вели обратно, ко сну. Но пред рассветом Сону просыпался с криками вновь, лишь стоило его ногам босым ступить на землю за озером, где в самой чаще лесной - Монстр, следящий за ним был. И, получая, в совершеннолетие подарки от семьи своей, неожиданный подарок ожидал его и от ведьм на пороге. Венок из тех самых цветов, но увядших давно уже, покрытых кровью и тонким тюлем белоснежным. Означавшим невинность его. И выбор для подношения Монстру. Валились из рук книги и подолы кружевных сорочек, подаренных, лились по щекам розовым слёзы горячие, разъедающие кожу бархатную. Не сдержан был крик беспомощный, оглушительный. Рушилось тело слабое на колени острые, ломаясь где-то внутри. Навсегда. Венок смотрел на него предательски, обвиняя будто в чём-то. Заставляя отворачиваться и выть громче от безысходности. Сону с детства знал наизусть легенды своей деревни. Но никогда и предвидеть не мог себе такой участи. Только ночью, отчаявшись, сёстры с матерью, умоляли его на побег. От слёз ослабшего, продрогшего и смирившегося. Манили перед его носом такой зыбкой возможностью, страшной запретной ниточкой. Толкали схватиться её и бежать, куда только глаза глядят, не оборачиваясь. И Сону в себе силы нашёл, поднялся с колен материнских, подобрал подол белоснежной сорочки и, как есть, босиком, побежал, раня нежные ступни, прочь из дому. В само затянутое высокой травой поле. На другую сторону тёмного леса, где уже не росли светящиеся цветы, что указали бы ему путь. В лапы когтистые к смертоносному Монстру.

***

[ BMTH - deathbeds ]

             Сону дышит едва ли, дёргая, что есть сил последних, на себя подол сорочки. Ткань трещит жалобно, прорываясь и оголяя израненные тонкие ноги. Кожу бледную с подтёками засыхающей крови и синяками уже проступившими. Он не знал, как долго уже бежит, но, издавая последний, кажется, вздох, рушится коленями и ладонями на влажную ночную землю. Чувствует в воздухе сладковатый запах тех самых цветов, на воде растущих и светящих нежными звёздами. Чувствует в воздухе запах озера успокаивающий, убаюкивающий. Усмехается разбито и пусто как-то бледнеющими губами, по которым капли солёные стекают, размывая взгляд. Глаза закрывает, падая на бок, словно подстреленное животное, и поджимает ноги к груди. Избежать чтобы участи оболганных и осквернённых, без лишнего шума и пышных проводов с факелами и лодкою по воде, мать толкнула его в объятия тёмные. Затуманив и без того тяжёлую голову сладкими мыслями. Успокоив ревущее сердце ложью горячей и объятиями. И отдала, без сожалений и слёз, даже не целуя в лоб на прощание. Сону слышит треск веток где-то неподалёку. Слышит стук сердца собственного замедляющийся. Слышит сверчков, поющих ему колыбельную в последний путь. И засыпает. Видя снова во сне своём, уже вечном, всё те же рубины глаз смертоносных.

***

             Сону себе смерть представлял точно так, как чувствует. На покачивающихся волнах, наверняка в лодке по Стиксу, впадающему после в Коцит, душа его, тёмная, ложью сотканная, держала свой путь. И пахнет всё также, успокаивающе озером, и ведь вот почему, должно быть, Монстр тоже вблизи воды живёт. И жарко так, будто с тела содрать кожу хочется, ведь не зря желают душам нашим в Аду гореть. Сону слышит собственное дыхание и невольно всем телом от страха дёргается. Распознавая затёкшие и замёрзшие пальцы, болтающиеся где-то по воздуху, заледеневшие ступни, с десятками маленьких окровавленных ранок, стучащее с каждой секундой быстрее сердце. А у душ сердца нет. У душ ничего нет, кроме ускользающего света и бесконечности в муках Ада или благодати Райской. Губы онемевшие распахивая в поиске вдоха, Сону не решается пока открыть глаз, лишь, скованный страхом, прислушивается ко всему, что вокруг него. К дыханию чьему-то ему в унисон, к мерно, но гулко и громко бьющемуся в широкой грудной клетке сердцу. К шагам ног тяжёлых, под которыми хрустят, подгибаясь ветки и шуршит, что всё суше, земля. А после, внезапно, отдаваясь гулко от неизвестных стен, шлёпают по камням будто босые ноги. Сону удаётся не закричать только чудом, когда его тело, словно действительно в подношение, опускают на прохладные камни, наверно, ступени. Он впервые решается приоткрыть глаза, ведь умирать если, то лучше хотя бы увидеть - как выглядит твоя смерть. Не по рассказам чьим-то, не из снов своих страшных. Увидеть - и умереть. Ведь легенды частенько, он верил, врут. И вера - единственная, что в чудо, ещё зижделась в его хрупком тельце, оказывается сильна. Пронзая насквозь будто рубином глаз светящихся, на него смотрит тот самый, наверное, Монстр. Только вот тело у него почему-то, хоть и больше гораздо, но человеческое. И больше оно только Сону. А он маленький, тонкий, прозрачный весь, словно хрустальный цветок. Совсем как те, что на озере светятся по ночам и так манят нежно-розовыми, как и пряди волос Сону, лепестками. Быть больше Сону - не так сложно. Но Монстр - не человек. С мохнатыми когтистыми лапами, чёрным загривком и рычанием, походящим на далёкое землетрясение, что будило порой Сону ото сна, бросая в дрожь и холодный пот по позвоночнику. Перед ним же - вполне себе, и пугающий хоть, стоит человеческий юноша. Нагой совершенно, величественный и пугающий, но лишь неизвестностью и пещерой, в которую принёс умирающее некогда тело. Лишь глаза его так и кричат Сону о том, кто перед ним. В чьём бы теле он ни был. Голых ног, где разорвана перепачканная в земле сорочка, неприятно камни касаются. Сону дышит едва ли, не уводя взора в сторону, но подтягивает колени к себе, не то, чтобы защититься, не то, чтобы смерть принять в позе уже подготовленной. Он тянет подранную ткань сильнее, прикрывая остатками окровавленные ступни, как только по ним алый взгляд скользит изучающе. Готовится, замирая и затаивая даже дыхание. Но глаз не успевает закрыть, прежде слыша глубоким уставшим голосом:       - В твоём возрасте, чаще топятся. Монстр голову клонит к плечу оголённому. Нагло поднимается глазами выше, очерчивая острые линии силуэта чужого. Локти из-под тонкой кружевной ткани выпирающие, плечики подобравшиеся, шею под отросшими волосами скрытую. Ещё никем никогда кроме солнца не тронутую. А Сону разобрать не может никак: потешаются ли над ним или правду сейчас говорят?       - Так почему не полез в озеро? Спрашивают всё также беспристрастно и нехотя. Сону следит, не отрываясь, за движением каждым. За вдохом и выдохом, прищуром опасным, шагами в его сторону, дёргаясь невольно назад вместе с язычками пламени в факеле, стоящем неподалёку. И, как и пламя, оставаясь на месте. Где оставили. Монстр копошится во тьме позади недолго, шурша тяжёлым чем-то и скользким, на шёлк похожим. Но Сону обернуться не может. Кусая до боли губы, он ждёт, пока перед ним вновь не появится широкоплечее тело, протягивающее, неожиданно, на вид мягкую медвежью шкуру.       - Согрейся для начала. Ты немой, да? Сону к шкуре также безмолвно тянется, дикими глазами на Монстра глядя. Кутается, дрожать начиная не то от страха, не то правда от холода, и размыкает с трудом побледневшие губы.       - Н-нет. Лишь всё, что сказать в ответ удаётся, пока хрупкое тельце дрожит, согреваясь.       - Ожидал чего-то иного? - усмехается Монстр, обнажая сверкнувшие в полумраке клыки острые. Кивая согласно, Сону в шкуру глубже зарывается. Смелея и прикрывая пушистым уголком личико. Стесняясь отчего-то откровенного взгляда по нему ползущего, словно змеи ядовитые.       - За долгое время ты первый выживший, - хмурится Монстр. А у Сону ухает в желудок вдруг сердце, а в глазах застывает ужас. - Нужно придумать к утру, что с тобой делать. Вернуть, извини, не получится. И Монстр, сверкая глазами, спиной к нему поворачивается, покидая спокойно совсем ту пещеру, в которую Сону принёс. Как сам Сону думал на расправу. Забрать, чтобы душу, разодрать по частям тело. Насытиться на ближайший месяц. Но он уходит, лишь рыком отзываясь где-то за каменными стенами. А Сону так и остаётся, застывшей фигуркой сидеть, в полумрак уставившись. Пока сон и страх не одерживают над ним вверх, забирая ненадолго во тьму.

***

             Но от утробного рыка и жара дыхания к щекам нежным он просыпается. Находя себя уютно уложенным на лопатки, вжимающиеся в тёплую шкуру, Сону тянется грудью вперёд, желая перевернуться удобнее на бок, чтобы под щёку подложить ладони и уснуть вновь. Только вот грудь стягивает что-то тяжёлое и горячее, а щёку его, вместо его же ладоней, подпирает чужой нос. Сону распахивает глаза и застывает, как пойманный в ловушку зверёк. Моргать теперь даже боится, упираясь взглядом в потолок пещеры, на котором едва заметно оживают тени деревьев, скрывающих, вероятно, от лишних глаз. Он дышит боязливо, ощущая на груди своей теперь перекинутую поперёк руку Монстра, на него слегка навалившегося и будто бы укрывающего. Любопытство Сону, как и страх, внутри борются не на шутку, но первое побеждает. И взгляд его медленно вправо скользит. Туда, где кровавым жаром дышит в бледную кожу Монстр. Сону лишь часть лица его видно. Ресницы длинные, сомкнутые веки, скрывающие сейчас пугающие глаза, густые тёмные брови под угольно-чёрной волнистой чёлкой, кожу темнее его многим и острые скулы, совсем не смертельно страшные и словно солнцем поцелованные с едва заметно разбросанными веснушками. Сону охает невольно и дёргает плечиком, задевая чужой подбородок в него упёршийся. Монстр взрыкивает во сне грозно и стискивает рукой тонкое тельце крепче, совсем уж почти накрывая собой. И в ловушке сказать что, да только Сону кроме страха ощущает неизведанный огонь в груди. Прямо там, где сквозь тонкую ткань сорочки, к нему прижимается оголённая медовая кожа. Он сам не осознаёт, но тянется пальчиками, делая прежде, чем пугается собственных прикосновений и мыслей. Скользит нежными подушечками выше по предплечью, замечая теперь только тянущийся по натянутой на крепкие мышцы коже необъяснимые узоры. Уходящие дальше к плечу, по которому Сону бесстрашно совсем ведёт кончиками пальцев, словно и впрямь спящего зверя оглаживает. Только вот на плече чужом его рука так и замирает, потому что взгляд приковывает алое мерцание открывшегося внезапно глаза, внимательно теперь следящего за ним. Так близко и вновь так жутко, что дыхания хватать перестаёт. Сону надеется, что это от страха всё. А не от того, что сердце его перевернулось не единожды от тесноты и огня обнажённой кожи.       - Ночью ты уснул, - хрипит ему в челюсть спросонья Монстр. - И дрожал так, будто душу отдать готовился. А Сону и признаться боязно. Он готовился.       - Я в порядке, - на выдохе шепчет он, моргая медленно, будто боясь, что вот-вот он откроет глаза и этого всего не случится. Ни побега его, ни Монстра найденного. И может, тогда, и венка у порога бы не было. И лжи восемнадцать лет за ним тёмным шлейфом тянущейся. Но Сону отчего-то и думать не хочет об этом сейчас вовсе, оставляя где-то далеко. Где-то больше не в этой жизни. Куда, как сказали ему, он уже не вернётся.       - Твоё сердце говорит о другом. Сону хочется сердце собственное сжать покрепче, чтобы не выдавало с головой его. Чтобы не отбивало непривычный ритм, далеко не испуганный, по рёбрам. Всё ещё в руку, что его так крепко обнимает. Всё ещё для слуха, что острее, должно быть, человечьего. Но огонь с кожи бледной вдруг исчезает, как и тело чужое, отстраняющееся медленно, будто нехотя. Сону сжимает собственные пальцы в кулаки, лишь бы не дёрнуться вслед за прикосновением, чтобы не терять его. В груди совсем до неузнаваемого трепещет, под кожей невыносимо зудит, а в голове туманнее и туманнее с каждой секундой становится, что он обнажённую спину, с чернильными узорами изучает. Напрягшиеся мышцы очерчивает взглядом, запоминая каждый завиток узора на медовой коже, пока та не скрывается тканью широкой рубахи. Сону чувствует, как щёки горят. Сону чувствует, что он сам весь горит. И знать бы как, он может и правда в Аду, наяву только?       - Ты сказал, - решается он, наконец, голос подать, останавливая Монстра, что оборачивается к нему со всё тем же рубиновым хмурым взором, - что за долгое время - я первый выживший. Что это значит?       - Не припомню уже, когда живых сюда приносил. Обычно, стоит только завидеть меня кому, или заранее подготовившись, если одни в лес уходили, топились сразу. Только и вылавливал тела из воды, чтобы цветы не гибли от гнили мёртвых тел. Видел, как сияют красиво? Сону кивает, вспоминая, как сияли цветы особенно ярко в комнате его, пока он спал беспокойно, во снах видя - его.       - А они топятся там, - вздыхает Монстр. - А всё мёртвое цветы эти - губит.       - Как же ты выживаешь? - срывается с губ вопрос невольно. Сону тут же тянется ладошкой к ним, накрывая в испуге.       - А как должен? - усмешка касается губ напротив, вновь являя клыки.       - К тебе их отправляют на месяц, чтобы ты деревню не погубил. Но, если же они топятся...       - Не убиваю я никого. Давно уже. Да и то всё из мести было, лет тридцать назад. Сону охает слышимо, усаживаясь на шкуре и моргая часто в неверии.       - Ты что же, правда бессмертный?       - К счастью или не счастью.       - А живые что же?       - Кто похитрее и посмелее - убегали перед рассветом, пока я спал. Кто цветок комнатный, вот как ты, ждали моего пробуждения. А потом с моей помощью на другой берег переплывали. Их с каждым годом всё меньше. Умирать им, представь себе, в озере, куда проще, нежели со мной встретиться.       - Ты ведь знаешь, как боятся тебя, - шепчет Сону, обнимая себя руками.       - А ты выжил.       - Я думаю, на самом-то деле, что умираю. Мне казалось, что я не дышу уже. Пока ты нёс меня, думал сперва, что душу мою Стикс баюкает. Сону вздрагивает от заушенного кашля, что чужим смехом является. Приковывается взглядом к клыкам, к слегка сощуренным глазам с совсем обыкновенными лучиками морщинок, к приподнятым от улыбки скулам. Кто же Монстром прозвал его, легенды складывая, ужасные? На смерть молодых детей отправляя. Действительно умирающих.       - Из-за тебя они гибнут ведь. И смех прекращается внезапно также, как начался. А Сону жалеет и кровью холодеет от взгляда, что обращён к нему.       - Они из-за себя гибнут. Не впутывай меня.       - Они думают, что ты здесь убьёшь их. Знай они, что ты не...       - Они придут и убьют меня. Стыдливо голову опуская, Сону уставляется глазами в перепачканный кровью и грязью порванный подол сорочки.       - Что помешает им, зная, кто я, прийти и убить меня? - глухо рычит Монстр.       - А что мешает тем, кого ты на другой берег отправил, привести за собой целую армию с факелами? Но ты ведь до сих пор жив. Ты поверил им. И помог, - бормочет пугливо Сону, собирая пальцами тонкую ткань.       - И тебе зачем-то помог. А надо было оставить там. Вернись ты в деревню, тебя свои разорвали бы пострашнее тех сказок, что обо мне складывают.       - Знай они, что ты не опасен - не было бы тех сказок вовс... Сону кричит. Оглушительно, визгливо и так, что горло мгновенно схватывает. Потому, что договорить даже не успевает, как к нему Монстр бросается, пригвождая острыми лопатками к холодному камню над съехавшей медвежьей шкурой. От глухого удара крик обрывается и дух вылетает весь, оставляя Сону лишь дышать загнанно и смотреть испуганно, пойманной пташкой замирая под чужим телом.       - Кто сказал тебе, - рычит Монстр в самое лицо его, опаляя кровавым дыханием, - что я не опасен? И хотелось бы сильно зажмуриться, да сил не хватало. Отвернуться, не чувствуя жара из приоткрытых губ, да тело сковало всё. Сону смотрит лишь в перелив рубиновых глаз и молчит.       - Не стоило спасать тебя. И переправлять тебя на тот берег теперь как-то не хочется.       - К-как это?? Но... Монстр отталкивается от пола каменного и поднимается с Сону, что сразу же всей грудью недостающий ему воздух хватает.       - Ты прав. Как теперь знать, не приведёшь ли ты кого, чтобы истребить меня. С тобой одним я справлюсь легко. С двумя, может тремя взрослыми. Но приведи ты с пяток, с десяток человек? - головой мотая, Монстр хмурится сильнее и хватает с выступавшего из стены камня потёртые тёмные брюки. А Сону задыхается в ужасе, осознавая всё. И ничего сразу.       - И что же...и как же я теперь? - растерянно лепечет он.       - Поешь. А там посмотрим, - ведёт плечом Монстр, направляясь к выходу из пещеры. Сону за ним срывается, совсем обезумевший, и в руку вцепляется пальчиками тонкими, словно утопающий. При свете дня Монстр кажется на две головы его выше и втрое шире. Но у страха, как известно, глаза велики. А у Сону сейчас под кожей он первобытный какой-то гуляет.       - Пусти.       - Не убивай меня, - запальчиво произносит он, едва ли не ногтями вонзаясь в чужое предплечье. - Хочешь, у себя оставь. Только не убивай.       - Тебя же для того и привели ко мне? - склоняет голову Монстр. - Разве не в том твоё предназначение?       - Ты сам сказал, что не убиваешь. Пожалуйста..       - Тебе к воде нужно, - кивает он на ноги Сону. - И поесть. Или ты святым духом питаешься? Я о твои кости думал поранюсь ночью. Всё, на что хватает сил Сону - отпустить и отрицательно помотать головой, обессиленно опуская её.

***

             Сону с детства знал наизусть легенды своей деревни. Но ни в одной из них Монстр не смеялся с хриплыми рыками, отчего скулы его веснушками украшенные розовели слегка. Ни в одной он не готовил жертвам своим пойманных накануне зайцев. Ни в одной бережно не держал в ладонях бледные ступни, омывая водой у самого берега озера и стирая запёкшуюся на ранах кровь. Под нежно-розовыми прядками на затылке, не цеплялся перламутровой пуговицей за петельку на шее, застёгивая сорочку на хрупком теле. И уж точно, Сону уверен, не просыпался ни в одной из легенд Монстр, обнимая с каждым утром всё крепче тех, кого, вроде как, разорвать должен был, поглотив душу и всё до последней косточки. Зато в каждом рассказе, что Сону в своём детстве слышал, у Монстра шкура была угольно-чёрная, длинная, глаза испепеляющие рубиновым, тело угловатое и огромное на массивных волчьих лапах. И пасть окровавленная с ошмётками плоти чьей-то. Сону видит его впервые через две недели после того, как остаётся в пещере, привыкая засыпать на тёплой шкуре в смертельно опасных объятиях. Монстр шаткой поступью входит внутрь, пригвождая к месту одним лишь брошенным взглядом, и бросает прямо на камни пойманную тушку животного, что Сону и разглядывать не торопится. Зажимает лишь рот ладонью, крик сдерживая, и следит неотрывно за кем-то, кто больше втрое обычного волка. Тот останавливается посреди пещеры, глядя исподлобья, недобро как-то. Фырчит странно и голову к полу гнёт, будто уснуть хочет, приземляясь там же. Пока Сону не замечает растекающееся по камням пятно тёмное под грузной лапой. Пока не понимает, что это кровь не убитой для ужина тушки.

***

             И вспомнить приходится всё, чему сёстры и мать когда-то учили. Как только к утру, на глазах его, тело животное приобретает очертания человека ему уже теперь знакомого, Сону, не сомкнувший за ночь глаз, бросается к нему. Переворачивает на спину, попутно осматривая, замечает полосную в плече от стрелы чьей-то рану, всё ещё слабо кровоточащую, но уже по краям с запёкшейся багровой кровью. Рвёт край сорочки старой своей, что, словно знал, не выбросил на тряпки оставив. Жгут делает, как умеет. С помощью чуда и крепкого слишком желания помочь и вернуть к привычному. Ладонями щёк внезапно посеревших касается. Впервые за эти недели так откровенно Монстра трогая. Перебарывая где-то внутри желание коснуться немного иначе, глядя на пересохшие от тяжёлого дыхания губы, что размыкаются. И преград почему-то не видит. И вместо того, чтоб услышать хриплый ослабший голос, склоняется к лицу Монстра, прижимаясь к губам коротко, но крепко. Каким-то совсем неизведанным страхом ведомый. И, глядя теперь в распахнутые алые глаза, в этом действии совсем неуверенный. Только вот топящий сомнения под закрытыми вновь веками, когда ладонь на затылок ложится, притягивая ближе и соединяя горячие губы вновь.       - Мне страшно так стало, - притираясь носами, шепчет Сону, сжимая ладони на впалых щеках.       - Идиотам нельзя доверять оружие. Но в вашей деревне он не первый, - усмехается сипловато Монстр, вплетая пальцы в нежно-розовые локоны и сгребая их словно горсть лепестков. - Это даже не смертельно, я устал просто...       - А мне просто стало страшно, - повторяет Сону, опускаясь вдруг ниже и прикладываясь ухом к широкой груди. К всё ещё размеренно и уверенно так бьющемуся сердцу.       - Потому, что с голоду без меня помрёшь?       - Нет. Кажется, почему-то, что просто теперь без тебя умру. Сону не знает, что делает вовсе. Но инстинкты, некогда глубоко спящие, диктуют ему свои правила. Он не против, подчиняясь.

***

             К завершающейся четвёртой неделе, Сону перед сном уже сам льнёт к украшенному чернилами плечу, укладываясь в крепких объятиях удобнее и проваливаясь в такой же крепкий сон. Где теперь ему снятся не только глаза в темноте, но и окружающий их лес. Тело, которому они принадлежат. Человек, который ими на Сону с нескрываемым желанием смотрит. Глаза, что по утру встречают его ласковым карминовым блеском.       - Чонсон-а? - зовёт Сону заспанным голосом, когда просыпается однажды один, без тепла привычного, объятий огненных и поцелуев осторожных по бархату щёк. Он узнал его имя сразу же, после ранения. Не понимал вовсе, почему не спросил раньше. А как узнал, перестать не мог повторять, пробуя каждый раз по-новому и наслаждаясь с мечтательной улыбкой. В пещере он однако впервые за долгие дни оказывается один. К успокоению его уже мечущейся души - ненадолго. И, вместе с первыми лучами солнца, на носочках, босой выходя из пещеры, Сону встречает потухающий свет нежно-розовых цветков в чужих руках. Улыбаясь счастливо, но мгновенно теряя улыбку.       - Месяц прошёл? - оторопело шепчет он, протягивая бездумно руки к сладко-пахнущему букету. Стоит ему лишь забрать их, как ладони Чонсона оказываются на щеках побледневших, сжимая со всей растущей с каждым днём любовью и колющим под кожей страхом.       - Хотел бы я бежать, - жмурит глаза алые Монстр, сталкивая их лбами.       - Так давай сбежим, Чонсон-а? Оставь это место, и найдём для нас дом? Между телами их сжимаются до тихого треска бутоны нежные, потерявшие за дневным светом свой.       - Это место - мой дом. Я всю жизнь бегу, Сону-я. Я не могу так.       - Но остаться вдвоём здесь мы тоже не сможем.       - У нас есть день ещё целый. К ночи я что-нибудь придумаю. На губах Сону остаётся отчаянный поцелуй. А на сердце - тяжесть. Пока Сону не вспоминает об особенном свойстве цветов, что использовал всегда неверно. Что ставить их возле кровати - красиво, но бессмысленно абсолютно. Что для сна крепкого - розовые лепестки заваривать в кипятке пару часов необходимо. Что пить дозу больше, чем лекари прописать могут - опасно для человеческого организма. Сону в ответ целует крепче и не вспоминает о жертвоприношении больше. До самого наступления ночи.

***

[ MISSIO - Animal (stripped) ]

             Сону с детства знал наизусть легенды своей деревни. Как приплывать должна по обычаям к тому берегу лодка, за светом цветов скрываясь, что словно в последний путь провожали, как ворота в иной мир. Как на берег выходить обязана жертва, с венком кровавых роз и белым на лице тюлем, облачённая в кружево такое же белоснежное. Как раздирает на части сразу же жертву Монстр, окрашивая одежды и нежные бутоны цветов в багровый. Оставляя на лакомство себе самую душу. Сону знал. Но никогда и подумать не мог, что глядя однажды жертве прямо в потухающий свет глаз, будет тонкими пальцами из разорванной охотничьим ножом раны вытягивать остатки жизни. Что это сложно так, но бесконечно горячо, ощущать в ладони вот-вот ещё пульсирующее чужое сердце. Что ради любви он способен на всё.        Монстра боятся в деревне всё ещё, продолжая слагать легенды о том теперь, что целые люди его больше не интересуют. Что забирает нелюдь лишь сердца молодые и души, отправляя в лодках обратно к родному берегу остывшие тела с венками в ладонях, на окровавленной груди сложенных. Сону с детства знал наизусть легенды своей деревни. И одной из них стал.